Pentusha

With an interest in merging consumer culture and fine art practices, Norwegian photographer Vilde Rolfsen takes the most ubiquitous piece of global consumerism, a plastic grocery bag, and creates a series of photographs that, with the assistance of modified lighting and colored cardboard, showcase a an ephemeral landscape, reminiscent of snowscapes or dancing oceans. The plastic bags used for this project were all sourced from the street; this is a very minor but important fact that underlines Rolfsen’s ultimate mission:

My findings have showed me that people take everyday objects for granted, for example a plastic bag or a Brillo pad. You use them for a couple of things, carry your groceries or scrub your dishes. By removing the objects from their original function, I am forcing the viewer to look at the object as an aesthetic thing rather than a useful thing. I challenge society’s perceptions of everyday objects, because these objects are of such normality they become surreal in a photograph.

(via Anothermag)

 

The post Vilde Rolfsen’s Stunning, Etherial Landscapes With Plastic Bags Challenges Societies Perception Of Everyday Objects appeared first on Beautiful/Decay Artist & Design.

There is no doubt that the current resurgence of the .gif medium is indicative of how image-based and internet-dependent our networked society has become. Born of and propagated through the Internet, .gifs offer a perfect medium for our constantly consuming Share-Culture, a culture that artist Mark Vomit masterfully samples from, and takes particular pleasure in critiquing. Inspired in equal parts by nostalgic ’80s and ’90s ephemera and modern Internet imagery, Vomit’s aesthetic has made him a leading voice in a new online visual arts movement, despite his often apathetic and apocalyptic style.

This philosophical and aesthetic difference made Vomit (who also performs in the the art-doom-rock band Bollywood) a competitive contender in a recent head-to-head tournament of the world’s best .gif artists organizes by the influential new media art and tech site VIA. Considering the often too-cutesy and completely referential (read: unoriginal) work which proliferates Tumblr  posts, it serves as a refreshingly radical reaction to have an artist defacing and exploring the medium with a grittier, grimier approach.

Mark Vomit‘s .gif work will be featured in Post Physical | Visual Reactions to the Post-Internet Age, which opens June 28th, 2014 at SooLocal in Minneapolis, Minnesota. The exhibition runs through August 10th. More information at the event page here.

The post 80′s And 90′s Pop Culture Transformed Into Darkly Prophetic And Nostalgic .Gifs appeared first on Beautiful/Decay Artist & Design.

 

Ощущение счастья приносит ряд нейромедиаторов и гормонов. При этом, каждое радостное ощущение вызывается не одним веществом (иначе бы давно изобрели счастливую таблетку), а их комплексом. Самыми важными в этом процессе являются дофамин, серотонин, окситоцин и эндорфин.

 

Он также вовлечен в механизмы движения, памяти, поведения, познания, внимания. Классический пример — эксперимент профессора нейробиологии Кембриджского университета Вольфрама Шульца. Следуя по пятам Павлова, экспериментаторы вслед за световым сигналом (через секунду) впрыскивали в рот обезьянам порцию фруктового сока. Сначала дофамин вырабатывался при получении сока, но с течением времени катализатором стала вспышка. Однако это срабатывало лишь при условии, что напиток звери все же получали. С каждым повторением опыта активность нейромедиатора снижалась, пока награда не превратилась в привычку, при отмене вызывая у мохнатых протолюдей злость по отношению к «несправедливости мироздания».

 

Он же участвует в регуляции ряда важных функций, включая сон, аппетит и контроль за весом тела. Эксперименты показали, что нехватка этого вещества ведет к унынию, усилению раздражительности и агрессивности. Если же его более чем достаточно, то человек считается окружающими социально доминирующим и более умелым в разрешении конфликтов. Эти выводы также подтверждают наблюдения, например, за колонией раков. Ведь раки — это как люди, только раки.

 

Если, конечно, «ближний» будет по-настоящему «своим», а не из группы конкурентов. Он же повышает чуткость к добрым словам, снижает уровень беспокойства, напряженности и способствует внутригрупповой кооперации. Окситоцин также регулирует материнское и сексуальное поведение, зевоту, зависимость, груминг и многое другое.

 

Благодаря ему зебра на протяжении многих веков имеет шанс избежать загребущих львиных лап. Выброс гормона происходит лишь в реальной стрессовой ситуации, потому не стоит ломать себе пальцы, чтобы испытать опиумный трип.

 

Увы, универсальную формулу счастья, подходящую каждому, подобрать пока не удается. К тому же в 1996 году было обнаружено, что в 48 % случаев счастье имеет генетическое обоснование, так что некоторый элемент фатума все же присутствует, и кто-то счастлив просто потому, что ему повезло с родителями. Но ученые не унывают. Без обращения к наркотикам, которые сперва делают жизнь веселой, а потом очень грустной, улучшить настроение все же возможно, говорят они.

 

Передайте эстафету по спасению от тоски сложным углеводам. В отличие от простых, они не вызывают в крови резких скачков инсулина, задействованного в выработке серотонина. Поглощаясь медленно и равномерно, они не оставят вас внезапно на обломках энергетического подъема.

Свой необработанный рис поедайте с лососем. Или запейте его с горя рыбьим жиром, которым вас пугали в детстве. Омега-3 ненасыщенные жирные кислоты также влияют на выработку серотонина. Бабушка плохого не посоветует.

В тарелку добавьте что-нибудь с антиоксидантами ради порции-другой дофамина. И обязательно приправьте все это перцем. Острая пища — тот еще стресс для вашего желудка. А потому, пока вы имитируете огненное дыхание Смауга, эндорфины уже вовсю спешат на помощь.

На десерт примите темный шоколад, запивая его кофе. Экспериментально доказано, что употребление первого снижает риск депрессии. А кофеин стимулирует выработку дофамина.

 

Согласно исследованиям, 40-минутной зарядки средней интенсивности три-пять раз в неделю достаточно, чтобы значительно поднять себе настроение.

Мощный всплеск эндорфинов провоцирует бег. Но лишь в том случае, когда человек бежит на грани возможностей. То самое второе дыхание.

Если вы не любитель активного времяпрепровождения, своей дозой «веселых веществ» можно разжиться, занимаясь йогой.

 

Солнечный или даже просто яркий свет настольной лампы повышает уровень серотонина. Так что совет «бросить все и уехать на Гоа» не так уж и бесполезен.

 

Не важно, будет это тяжелый рок, пситранс или «Лунная соната» Бетховена. Главное, чтобы она нравилась именно вам.

 

Чем интенсивнее контакт, тем больше вырабатывается окситоцина. Максимальных же показателей этот параметр достигает при рождении ребенка, причем как у матери, так и у новорожденного.

Forever alone стоит попробовать массаж.

 

Как ни парадоксально, просмотр тупых комедий  может быть полезным. Искренний смех вызывает выброс эндорфинов и может не только побороть тоску, но и ненадолго притупить физическую боль.

 

Рассматривать свой прошлый опыт через призму розовых очков полезно. Воспоминания запускают работу той же цепочки гормонов, что и реальные переживания. Потому неудивительно, что живущие прошлым старики считают себя счастливее своих детей.

 

Компьютерные задроты тоже могут быть счастливы. Механизм «поиск — соревнование — награда» в играх как ничто другое удовлетворяет условиям дофаминового экстаза. Главное помнить, что с частым повторением наступает привыкание, и пациенту не остается ничего иного, как увеличивать дозу.

Если времени на Доту у вас нет, то для достижения такого же эффекта достаточно решить несколько заковыристых математических задач. Или поохотиться, фотоохота для инстаграма тоже подойдет.

 

С биологической точки зрения деньги в контексте счастья имеют значение лишь как награда за усилия, а также возможности для достижения других целей. При этом, согласно проведенным Gallup World Poll исследованиям, количество имеет значение лишь до тех пор, пока не будут удовлетворены все базовые нужды. Высокий показатель дохода в стране — еще не залог счастья ее народа. Главными факторами следует считать возраст и здоровье, которое зависит не только от уровня медицины, но и от экологической обстановки.

 

Другие простые, но конкретные рецепты достижения счастья читайте здесь.

 

Photographer Amelia Bauer’s series Burned Over showcases brilliant spectacles of light with a supernatural twist. The images are inspired by the deeply-infused religious history of the New York region, and the dark forests have an eerie light or haze that is concentrated in a tree or covered clearing. Bauer explains her photographs  in an interview with Feature Shoot, stating:

My work is a series of discrete investigations into our cultural conceptions of the natural world. I examine my surroundings, specifically rural Central New York, through a lens of history and mythology. Aesthetic traditions are repositioned to create spaces that exist somewhere between our fears of the uncultivated wild and our romanticism of the ‘virgin’ landscape. In this way I explore the American experience of the frontier — the transitional landscapes at the boundaries of civilization.

In upstate New York, there’s an area called the “burned-over district,” where religious fervor tread through the landscape in the early 19th century. The territory was the birthplace of several early American religious and occult groups like the Shakers and Mormon, as well as the Spiritualists. It’s the Spiritualists who this series is really inspired by, and they believed that Mediums could interact with spirits via seances. They created photographic evidence of these meetings and used gauze, double exposure and darkroom techniques to produce their images. Bauer further explains:

Inspired by these photographs, I set out to make portraits of the landscape that hosted such religious and spiritual pursuits by those early settlers. Working with a pyrotechnics crew, custom fireworks were created specifically for the shoot, and hiked into the forests of rural upstate New York. The photographs that make up the Burned Over series reveal something felt but not seen about these forests, as though the land itself holds a presence we seek to uncover but fear revealing entirely. (Via Feature Shoot)

 

The post Amelia Bauer’s Illuminated Forest Scenes Inspired By The American Occult appeared first on Beautiful/Decay Artist & Design.

Scenes from Burning Man, shot by Trey Ratcliff Open Fullscreen for optimal viewing Fullscreen Folkert

ДИРЕКТОР МУЗЕЯ КИНО НАУМ КЛЕЙМАН — О ТОМ, КАК СОЗДАТЬ НАЦИОНАЛЬНЫЙ КИНЕМАТОГРАФ, И О ТУПОМ АВТОРИТАРНОМ УПРАВЛЕНИИ КУЛЬТУРОЙ

Вчера стало известно, что Министерство культуры расторгает трудовой договор «в связи с истечением срока его действия» с директором Государственного центрального музея кино Наумом Клейманом (эту должность он занимал с 1992 года). Позже Минкульт заявил, что расторжение контракта не означает увольнения и что телеграммы с уведомлением о расторжении рассылаются всегда перед истечением срока контракта. Тем не менее мы публикуем размышления одного из крупнейших наших киноведов об эффективности госзаказа в кино и о том, к чему приводят попытки чиновников авторитарно «руководить культурой».

Вопрос о госзаказе дебатировался еще в двадцатые годы. Тогда же отмечали путаницу между государственным и социальным заказами: первый связан с реальным выделением более или менее значительных средств из госбюджета на создание (скажем, на экране или на сцене) произведения с определенной темой или идейной тенденцией, второй же есть метафорическое обозначение общественного ожидания или запроса и не обязательно связан с целевым финансированием государства. Конечно, бывают такие госзаказы, как, например, в случае с фильмом «Броненосец “Потемкин”», когда они совпадают с заказом социальным. Давайте присмотримся к этому счастливому случаю. В начале 1925 года была организована юбилейная комиссия ВЦИКа по празднованию 20-летия первой русской революции, выделены специальные государственные средства на съемку фильма «1905 год», его предполагалось снимать по всей России. Режиссером выбрали Сергея Эйзенштейна, который уже зарекомендовал себя «Стачкой» как режиссер нового мышления. На съемку всего «1905 года» ни времени, ни денег не хватало, и в силу ряда обстоятельств пришлось ограничиться только восстанием на броненосце, но Эйзенштейн сумел вложить в один исторический эпизод основные мотивы всей революции. Он сумел через часть выразить смысл и дух целого: порыв к свободе, охвативший буквально все слои общества, бессмысленную жестокость деспотизма, который в ответ на насилие получал тоже насилие, но и взаимную солидарность разных классов, этносов, социальных групп... С другой стороны, это была картина, которая отражала не только 1905-й, но и 1925 год: время кульминации НЭПа. Только в ситуации новой экономической политики, в условиях отказа от идеологии «военного коммунизма» можно было сделать такой фильм, где главным девизом было слово «Братья!» — призыв к прекращению насилия. В каком-то смысле «Потемкин» подвел черту под эпохой двух революций и Гражданской войны — он отразил новое идейное и психологическое состояние государства и общества. Формально Гражданская война была закончена в 1922 году, в обществе еще была инерция ненависти — того, что продуцируется эпохой войн и восстаний, но рос «запрос на нормальную жизнь». Фильм был принят всем миром, в том числе и далеко не только «левыми кругами», — потому что это была картина против деспотизма, фильм о необходимости и возможности конца насилия.
Самый знаменитый из всех советских фильмов тридцатых годов — «Чапаев» — не был государственным заказом.

Это и есть случай, когда государственный заказ совпал с социальным заказом. Но тогда зашел разговор и о том, что не надо путать государственный и социальный заказы. Искусство всеми своими чувствами улавливает то, чего ждет общество, и отвечает на эти запросы. А роль государства — не мешать, а, насколько возможно, помогать ему, прежде всего законами, условиями наибольшего благоприятствования.

Возвращаюсь к Эйзенштейну: через год он получил госзаказ на фильм «Октябрь» — к 10-летию Октябрьской революции. В это время социальный заказ начал меняться, а государственный уже изменился: пошли нелады в госуправлении и в идеологической сфере, пошли разговоры о врагах, которые-де не только окружают молодую Советскую республику, но и гнездятся в ней, началось изгнание Троцкого и пр. Сталину было очень выгодно иметь врагов: под знаком этого можно было мобилизовать и ставить под свой контроль все силовые и репрессивные структуры, оправдывать собственные ошибки и экономические срывы и т.д. Власти ждали от юбилейного фильма картины «победы под железным руководством партии большевиков», а по стилю — второго «Потемкина».

Эйзенштейн же хотел сделать фильм, который направлен, как он сам говорил, на то, чтобы «научить рабочего диалектически мыслить». Создать картину всех сил революции 1917 года — и не сумевших победить в борьбе за власть, и победивших в Октябре. Общество нуждалось именно в воспитании независимого исторического мышления у граждан, а государство стало требовать победоносного гимна себе и славословия правящим ныне силам. Очевидно, что социальный заказ расходится тут с государственным.

Как ни удивительно, самый знаменитый из всех советских фильмов тридцатых годов — «Чапаев» — не был государственным заказом. На него не возлагали никаких надежд, это была рядовая «историко-революционная продукция» «Ленфильма». Но «братья» Георгий и Сергей Васильевы и Адриан Иванович Пиотровский, тогда художественный руководитель «Ленфильма», уловили социальный заказ — надежду на «народного вождя». Заметьте, Чапаев не слишком марксист, он путает, где Ленин, а где 3-й Интернационал, не знает, что такое коммунистическая теория. Однако запрос на «вождя из народа», далекого от идеологии, но человечного и справедливого, был уловлен. А дальше произошла некоторая подмена. Начатки социального заказа, овеществленные в таких хороших картинах, как «Юность Максима» Козинцева и Трауберга и «Крестьяне» Эрмлера, где герой-руководитель был плоть от плоти народной массы, начали подменяться культом верховного вождя — Ленина. Возникает государственный заказ на фильмы о Ленине, потом — на фильмы о Сталине. И дальше государственный заказ все более доминировал, а социальный отодвигался.

Роль государства — не мешать искусству, а, насколько возможно, помогать ему, прежде всего законами, условиями наибольшего благоприятствования.

В итоге мы пришли к малокартинью сороковых годов, к исчерпанности нашей традиции 20-х годов — лучшей традиции массового, интеллектуального, человечного кино. Появились, как говорил Эйзенштейн, «говорящие паноптикумы», когда загримированные под вождей, генералов или деятелей отечественной культуры и науки (Стасова, Попова или Белинского) персонажи не трогали ни душу, ни общество.

В результате все «схлопнулось». И только во времена оттепели, после ХХ съезда, начались улавливания запросов общества. В ответ на них был сделан целый ряд картин, которые не были «государственными заказами». Государственными они были только по финансированию, но не по образности и даже не всегда по проблематике.

То, что сейчас государственным заказом начинают подменять социальный, ни к чему хорошему не приведет. Ни одно министерство, ни один самый мудрый министр, ни один чиновник, пусть он хоть три академии окончил, не сделает того, что может сделать художник: уловить движение душ, проникнуть в чаяния и надежды общества — и найти соответствующую образную систему, которая хоть немного реорганизует, улучшит, поднимет на новый уровень общество. Я могу привести такой пример. Официально в Америке государство не вмешивается в кинопроизводство. Но был период в начале 1950-х, когда стало понятно, что Америка не просто буксует, она катится в пропасть, если будет продолжаться расовая ненависть, взаимное неприятие белых и темнокожих. Голливуд, не дожидаясь государственных заказов, сделал такие фильмы, как «Вестсайдская история», «Скованные одной цепью» («Не склонившие головы») и другие, которые стали преодолевать эту расовую неприязнь и ненависть. Кино сделало свое дело — оно помогло обществу преодолеть этот недуг без прямого заказа со стороны государства. (Перегибы политкорректности в новое время пошли уже в другую сторону, но это тоже корректируется).

В 30-е годы Голливуд ушел от чистой развлекательности, появилось New Deal Cinema — кино «нового курса» Рузвельта. Фильмы Форда, Уайлера, Капры, Кинга Видора помогали обществу и государству выйти из кризиса. После того как из-за депрессии в США прокатилась волна самоубийств, развлекательные жанры — комедии, мюзиклы — давали людям надежду на выход из кризиса, убеждали, что жить стоит. Они утверждали самоценность жизни и тот деятельный американский оптимизм, который помогает преодолеть трудности. Вот классический пример того, как социальный заказ определяет репертуар и даже стилистику без всякого государственного заказа. Хотя, конечно, президент Рузвельт оценил внутреннюю мобилизованность кино: во время войны американское государство обратилось к кинематографистам с просьбой помочь в борьбе с нацизмом, японской агрессией и т.д. Это был другой случай. Из бюджета финансировались серии документальных фильмов, которые снимали игровые режиссеры, — это был государственный заказ, и он был выполнен. Но на самом деле успех такого искусства определяет социальный, а не государственный заказ.

Как известно, общество неоднородно, оно состоит из многих групп и слоев — страт. И социальный заказ складывается из множества разных, даже разнородных запросов. И только тогда, когда кино страны отвечает на запросы всех или хотя бы большинства страт общества, можно говорить о национальной кинематографии, а не о существовании кинопроизводства в стране. Сейчас у нас, на мой взгляд, нет российской кинематографии, отражающей и формирующей общество в целом, — есть сумма более или менее удачных и более или менее случайных фильмов, из которых большинство остается просто не увиденным зрителями собственной страны, не говоря о широком мире. Но вот примеры из нашего прошлого. Когда формировалось поколение «детей оттепели», появился заказ одновременно нескольких социальных слоев. Ответы на заказ той интеллектуальной части общества, которая пыталась осмыслить историческую трагедию ХХ века (не только российскую) и найти нравственную опору для будущего, искал Андрей Тарковский. Его сокурсник Василий Шукшин — выразитель запросов той «деревенской России», для которой острейшей проблемой была социально-нравственная сторона судьбы нашего села. Городские, не слишком «высоколобые», нормальные граждане давали запрос на честные и ответственные отношения между государством, обществом и людьми. На этом формировалась тематика и поэтика фильмов Хуциева, Кулиджанова, Данелии, Рязанова, Абуладзе.

Их «старшие братья» — Чухрай, Ростоцкий, Ордынский и их сверстники, названные «поколением лейтенантов», — должны были восстановить честь Солдата, поскольку в сороковые годы победа над нацизмом приписывалась полководцам — Сталину и генералам. «Баллада о солдате», «Чистое небо», «Судьба человека», «А зори здесь тихие» и ряд других фильмов отдали долг тем, кто погиб за свободу и честь Родины. И им же необходимо было вернуть обществу нравственные ориентиры, сбитые периодом репрессий и несправедливостей, вернуть понятие того, что такое хорошо, что такое плохо, где мы живем по правде, а где — нет. Иначе нельзя было включиться в мирное время. И посмотрите, что стало делать вместе с ними старшее поколение — Ромм, Калатозов, Райзман… А следом за ними — младшие: Лариса Шепитько, Элем Климов, Андрей Кончаловский, Глеб Панфилов, Илья Авербах, Вадим Абдрашитов и другие… Кино в разных жанрах, адресуясь к разным аудиториям, пыталось разбираться в том, почему и как были сбиты критерии, чтобы помочь стране, обществу и человеку выйти из кризиса… В нашем управлении культурой до сих пор царит абсолютно средневековая концепция предопределения и линейной зависимости.

Иначе говоря, все поколения вместе взяли на себя функцию ответа на многообразный социальный заказ. Каждое отвечало по-своему — и только совокупность их откликов создавала подлинную народную кинематографию. Вот сравнения разных ответов, отражающих свои страты и дополняющих друг друга.

Григорий Чухрай, сам прошедший войну, создал в «Балладе о солдате» образ юноши, идеальный не потому, что на войне совершает подвиг, но потому, что он проявляет в тылу человечность, жертвуя своим отпуском с фронта, и это лучше всех лозунгов объясняет, почему он пожертвует жизнью ради победы над врагом. Фильм стал абсолютно точным выражением естественной нравственности человека — нормы, вернувшейся в жизнь после ХХ съезда. Каким Алеша ушел на войну, таким и погиб — нравственно чистым, способным к любви и к самопожертвованию. Что сделал Тарковский в «Ивановом детстве»? У него война страшна не только тем, что убивает людей физически, — она страшна тем, что калечит их души. Мальчик, душа которого наполнена ненавистью, — это уже жертва войны независимо от того, погибнет он или нет. Тарковский пошел глубже Чухрая в философском и в психологическом плане, но трагизм его трактовки не отменяет исторически и социально оправданной идеализации «поколения лейтенантов».

То же самое произошло с Шукшиным, который не создавал идеальные образы «пейзан», как это делал, допустим, Пырьев в «Кубанских казаках», но к трагедии села подошел иначе, чем «деревенщик» Владимир Тендряков и горожанин Михаил Швейцер, которые на тот же «социальный заказ» откликнулись поразительным фильмом «Тугой узел» — с образами селян, готовых работать в колхозах, но вне «партийного руководства». Шукшин показал, что произошло с крестьянином в результате коллективизации. Егор Прокудин, трагический герой «Калины красной», — крестьянин, вырванный с корнем из своей земли и ставший поневоле «перекати-полем». Примкнувший к банде, он несчастен вдвойне, его рыдания перед матерью — покаяние не только от своего имени, а и от имени истории государства, которое, оторвав сына от земли, оставило ее неимущей и слепой. Кстати, Шукшин хотел, чтобы в конце фильма Егор кончал с собой, но его заставили сделать так, что героя убили «дружки»…

Наивные самохвалы, они руководствуются инфантильными представлениями об управлении.

Фильмы, созданные по социальному заказу своего времени, остались живы и в новую эпоху — в отличие от продуктов прямого государственного заказа, типа «военных эпопей» Юрия Озерова или «документальных рапортов» об успехах колхозного строя. Социальный заказ, как правило, не формулируется ни «сверху», ни «снизу», художник улавливает его часто до того, как само общество отдает себе отчет в нем, и дело профессиональной критики — разобраться в новом явлении (фильме, книге, спектакле) и помочь зрителю — а значит, и обществу — понять его.

В лучшие для культуры времена критика есть навигатор, который дает ориентиры зрителю: что смотреть, как оценивать, каким образом понимать. Критика должна быть также посредником между художником, публикой и властью. Власть не обязана быть искусствоведом, но она должна опираться на экспертное сообщество — прежде всего, чтобы не навредить естественному развитию культуры.

К сожалению, сейчас голос критики абсолютно ничтожен. Ни зрители не смотрят в сторону критики, ни кинематографисты не прислушиваются к ней, ни тем более чиновники. У нас сейчас нет не то что «властителей дум» — нет просто авторитетных экспертов, по которым можно сверять свои реакции. Конечно, есть первоклассные критики, которые не уступают европейским, но нет заказа ни со стороны государства (которое хочет само управлять культурой), ни со стороны общества (которому привили желание «развлечься и отвлечься» в кино). В качестве критериев успеха выступает цифра: сколько денег вложено в картину и сколько выручил бокс-офис... Общество приучили к тому, что есть только коммерческий прокат. А некоммерческий у нас просто исчез. Когда-то некоммерческие фильмы не давали запланированного дохода, но их, слава богу, показывали. Не все любили или понимали, предположим, фильмы Абуладзе или Хуциева, но тем не менее их можно было посмотреть. Были профсоюзные дворцы культуры, кинозалы в вузах, система Бюро кинопропаганды Союза кинематографистов, и то, что не шло в государственном прокате, можно было посмотреть на всех этих клубных сеансах. Сейчас ничего этого нет, все уничтожено. А ведь некоммерческий прокат — это единственное спасение и для отечественного кино, и для европейского, и для азиатского — для всего, что не Голливуд.

Показывать некоммерческое кино негде, и в обществе сильно понижен градус на восприятие кино как руководителя жизни. Раньше мальчики и девочки приходили в кино учиться всему: как целоваться, как одеваться, каким образом вести себя со взрослыми. И это действительно во многом определяло общество. Сейчас же первое слово — entertainment, а главный принцип — тебе показали кино — посмотри и забудь: завтра мы тебе покажем то же самое, только с другими актерами…

Европейская киноакадемия рекомендовала всем государствам помочь в создании «второго круга», параллельного коммерческой инфраструктуре. Как? Хотя бы в первые годы государство могло бы отчислять на его нужды 3% из налогов, которые оно получает от голливудских и собственных коммерческих фирм, — аналогично тому, как Франция отдает своему национальному кинопроизводству 10% из налогов кинопроката. Может быть, государство сможет также помочь покупать некоторые фильмы национального производства, чтобы их увидели свои граждане. И этот второй круг при правильном руководстве смог вскоре бы стать самоокупаемым. Вот истинная сфера для государственного заказа! Как только этот принцип кинопоказа обернется потребностью общества — я вас уверяю, и критика появится, и фильмы станут снимать все лучше и лучше. Я очень хорошо помню: когда мы пришли во ВГИК в 1956 году, там был такой преподаватель драматургии — Крючечников, который однажды сказал: «Хрущев принял решение сделать резкий рывок. Было 8—10 фильмов в год, а теперь надо 140. А где он возьмет столько талантливых людей?» А талантливые люди в это время ходили в ассистентах или сидели в простое и не могли добиться постановки. Когда же за два года произошел прыжок в кинопроизводстве — некоторые удивились: где раньше были эти таланты? Чисто статистически в каждую эпоху рождается примерно одинаковое число одаренных людей, которые составляют главную ценность общества, дело государства — дать им возможность реализоваться. Ради них и ради себя.

У нас государство часто вмешивается не в то, во что нужно, дает деньги не туда и не тем, кому нужно, — вот в чем беда. Чиновники убеждены, что государство — это они (хотя армия Людовиков XIV — это анекдот), они думают, что власть может определять развитие искусства. Но подлинная культура не подчиняется никаким приказам чиновников. Ибо культура — саморегулирующийся процесс. Мы не можем приказом головы управлять действиями всех наших органов. Не можем приказывать мозгом сердцу или улучшить его приказом пищеварение — мы можем только поддерживать их здоровым образом жизни или лечить их. К сожалению, эта метафора не воспринята государственными чиновниками. Они считают, что они — та голова, которая умеет и даже должна управлять течением рек, обменом веществ — и созданием шедевров. Это все, думают они, может чиновник, если он облечен властью. Наивные самохвалы, они руководствуются инфантильными представлениями об управлении.

Государство должно уважать достоинство и самостояние своих граждан, в том числе деятелей культуры.

Культура есть не только естественный процесс, но и процесс вероятностный. А в нашем управлении культурой до сих пор царит абсолютно средневековая концепция предопределения и линейной зависимости: причина — следствие, причина — следствие. В головах многих «управленцев» до сих пор господствует детерминизм примитивного толка. Ибо они сами — не дети культуры, они — продукт так называемой образованщины, внешней нахватанности, а иногда и просто невежества.

Любое объективное социологическое исследование вызывает раздражение необразованного чиновника, если не совпадает с ожиданием. Его логика: раз не совпадает, то надо принудить результат. Есть замечательная история из физиологии — о том, какую поправку сделал к учению академика Ивана Петровича Павлова его ученик Петр Кузьмич Анохин, один из создателей теории функциональной системы. Как, по Павлову, вырабатываются рефлексы? Предположим, ребенок дотрагивается до горячего чайника, обжигается, отдергивает руку, и у него вырабатывается рефлекс на горячее. Анохин говорил, что в основе целенаправленного поведения, активных взаимоотношений организма и среды лежат системные процессы «опережающего отражения действительности». Если ребенок дотронулся до чайника раз или два, то у него возникла «модель ожога», и потом, протягивая руку к чайнику, он руководствуется моделью ожидаемого и корректирует свое поведение. Если он принимает во внимание свой опыт, он больше не будет обжигаться, а если он глупый или руководствуется принципом «все равно хочу схватиться за ручку» — можно лишь пожалеть беднягу… Протолкнуть то, что «я хочу», — принцип тупого авторитарного руководства: государством, экономикой, искусством. Хотя исторический опыт давно доказал, что от этого принципа происходит много социальных травм, катастрофы целых обществ и даже государств. Наблюдение Анохина многое объясняет не только в физиологии и психологии. Независимо от контента, его формула фактически универсальна. Каждое общество и каждое государство может по-своему пренебрегать историческим опытом, но любое пренебрежение приводит к беде.

За ХХ век накопилось множество примеров пагубности попыток «руководить культурой» — они вели в пропасть. Я надеюсь, что у нашего государства хватит чуткости остановиться перед пропастью и не повторять ошибок прошлого.

И последнее. Говоря о «государственном» и об «общественном» заказе, надо отдавать себе отчет в условности этих терминов. У нас государство чрезвычайно лоскутное. Имеется в виду не только то, что страна сшита из разных этнических областей и культур. Сама структура управления нашей страной — сочетание очень многих и разных формаций. Ленин говорил еще в начале двадцатых годов, что Россия совмещает пять разновременных укладов: в ней сохраняются общинный строй, остатки феодализма, недоразвитый капитализм, хищный империализм, начатки социализма… Все это, как слоеный пирог, совмещено и в общественном сознании, и в государственной структуре. Мы свергли самодержавие — и возродили идею царя, которого называли теперь вождем. В 1924 году, после смерти Ленина, Маяковский и другие лефовцы заклинали не делать ему памятников, не превращать его в полубога: увы, на это был и государственный, и социальный заказ, которым сполна воспользовался Сталин. Беда в том, что у нас подлинно демократическое общество не было развито, было мало граждан — было много подданных.

Пушкин писал Чаадаеву (по-французски, я позволю себе процитировать тут канонический перевод этого знаменитого письма от 19 октября 1836 года):

«Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко».

Есть у Александра Сергеевича и гениальная формулировка условия полноценного общественного существования: «самостояние человека». Залогом этого самостояния он называл «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам», что можно понимать не только как необходимость знать и любить историю своего государства, но и как потребность почитать ее трагедии и помнить ее жертвы. Есть, наконец, и пророческий совет, данный Поэтом Читателю в «Евгении Онегине»: «Учитесь уважать себя…» Ибо без уважения своего человеческого достоинства нет уважения ни к другой личности, ни к обществу в целом, ни к государству.

И наоборот: государство должно уважать достоинство и самостояние своих граждан, в том числе деятелей культуры, иначе оно никем и ничем управлять не в состоянии, а может только разрушать и саморазрушаться.

Если государство объединяет, сохраняя, наше многокультурное разнообразие — создает тот общий знаменатель, который сохранит наше единство и своеобразие в мире, роль государства в культуре становится по-настоящему благотворной.

© Charungroj Bunphabuth

«Кровавая инквизиция» — это сплетня, запущенная протестантами. До Реформации католическая церковь в Европе была монополистом человеческих душ и, как следствие, зажралась до неприличия. В иных местах, например, Германии, церковь практически узурпировали власть, творя богоугодный беспредел. Протестантизм же начинался с прекрасной идеи, что между человеком и богом вообще не должно быть посредника, тем более такого, который выставляет заоблачные счета за свои услуги. Идея пришлась по нраву зарождавшемуся классу буржуазии, который не хотел платить оборзевшим святошам бесконечные пошлины, и протест стал набирать обороты.

Но очень скоро протестанты распробовали власть на вкус и захотели еще.

Что всплывает в памяти обывателя, когда он слышит слово «инквизиция»? Правильно, пытки и костры. О том, что на совести протестантов этих забав ничуть не меньше, история умалчивает.

Поэтому стоит четко отделять преступления инквизиции — службы внутри католической церкви — от преступлений самой милосердной из религий. Обычно все принято сваливать в одну кучу, не разбираясь, кто кого и за что убил: инквизиторы, что с них взять.

Инквизиция была одним из рычагов достижения власти. Но противники инквизиции, почему-то оправдывая жажду власти, не приемлют именно преследование людей за «неверные» представления о Христе. Но прежде, чем хулить инквизицию, следует учесть, что нравы сегодняшнего общества разительно отличаются от нравов тёмного средневековья. Это сегодня, в 21-м веке, в обществе, в котором сама необходимость религии под сомнением, пытать или сжигать людей за неверную трактовку каких-то там христианских догм считается дикостью.

Она была неотъемлемой частью общественного сознания, и преступления против религии были не просто пощечиной общественному вкусу.

Опять же, сегодня костер не кажется слишком-то гуманным наказанием за ересь, ведь в 21-м веке человеческая жизнь представляется наивысшей ценностью. Но как бы смеялись над этим в средние века! Вешали, рубили головы, морили голодом безо всякого кокетства. Поэтому на фоне событий, вообще происходящих в средневековье, инквизиция не выглядит такой уж страшной.

Не выглядит она страшной даже по сегодняшним меркам. В подтверждение этих слов мы составили инструкцию, которая, появись она на 500 лет раньше, спасла бы от костра не одну тысячу жизней. Итак, давай представим, что на дворе 1483 год. Торквемада только-только стал Верховным Инквизитором всея Кастилии, ты — новообращенный еврей, который на улице восславляет Христа, а дома расхаживает в кипе.

Минуту назад ты сделал сыну обрезание и с умилением демонстрируешь жене крайнюю плоть. Вдруг в дверь раздается страшный стук, и с улицы кто-то кричит: «Именем Господа, откройте!». Что делать?

1. В первую очередь запомни: не стоит затевать драку или пытаться сбежать. Сопротивление при аресте чревато вечной ссылкой и конфискацией любого имущества.
2. Когда тебя поведут на допрос, требуй адвоката. Если откажут, ссылайся на устав Службы Святого Следствия от 1252-го года и грози нажаловаться Папе Римскому. Просьбу обязательно удовлетворят.
3. Когда ты впервые предстанешь перед инквизитором, тебя попросят назвать имена твоих врагов.

   

   Но не заговаривайся — если в списке твоих врагов будут жена, дети и покойный троюродный дедушка, инквизиция может заподозрить неладное.

4. Если ты настолько никудышный еврей, что сумел влезть в долги, помни: когда ты попадаешь под инквизиционный трибунал, все долги аннулируются, чтобы кредиторы не донесли корысти ради. Поэтому задумайся: если за тобой тянется километровая кредитная история, имеет смысл самому явиться в Службу Святого Следствия и пропеть псалом задом наперед, притопывая ногой и крестясь одним пальцем.
5. В качестве первой проверки тебя могут попросить прочесть католический «Символ Веры». Если ты скажешь, что стесняешься своей легкой картавости, инквизитор едва ли начнет ласково тебя упрашивать. Жалобы на скверную память и шаббат тоже не помогут, так что выучи заранее.
6. Если ты сумеешь доказать, что придерживаешься католической веры — тебя отпустят. Но не следует сразу на выходе из камеры радостно кричать супруге: «Жена, готовь мацу!» Повторное обвинение в ереси наверняка приведёт тебя на костёр.
7. Если же трибунал имеет неопровержимые улики в пользу того, что ты еретик, не спеши проклинать весь род инквизитора до седьмого колена. Тебя начнут переубеждать и склонять к католичеству. Если ты подкован в христианских вероучениях, можешь дерзнуть и ввязаться в теологический спор.

   
   Но не увлекайся: тебя могут принять за еретического проповедника, и тогда, уж прости за каламбур, запахнет жареным.

8. Если ты признаешь вину, трибунал приговорит тебя к наказанию. Это может быть штраф, обязательные молитвы в храме, или ношение санбенито — специальной робы для осужденных еретиков, которую ты, впрочем, можешь выдать за новинку моды. Но помни: это условно-досрочное. Еретики-рецидивисты обычно плохо заканчивают.
9. Если дело принимает серьезный оборот, а ты продолжаешь включать дурочку, инквизиция может перейти от слов к делу. Допрос с пристрастием, то бишь пытка, применяется только в запущенных случаях, чтобы расколоть или переубедить особо рьяного еретика. Но если пытки не избежать, запомни: инквизиция имеет право пытать только с согласия местного епископа! Так что прямо сейчас найди любого необрезанного мужчину и спроси, как пройти к епископу.
10. Постарайся задружиться с епископом. Если твоя замечательная еврейская лесть не сработала, епископ, скорее всего, одобрит пытку. В таком случае потребуй хотя бы присутствие врача. 

    

11. Если инквизиторы хохочут как безумные, держа в руках письменное разрешение от епископа,  дело плохо. Инквизиторская пытка проходит в три этапа: дыба, пытка водой и пытка огнем. Каждую пытку они могут применить лишь один раз. Запомни: пытать тебя будут только ради признания. Во избежание ненужных увечий сразу реши, насколько тебе дороги твои принципы.
12. Первой проверкой стойкости будет дыба. Тут есть два варианта. Первый — твои руки свяжут за спиной и тебя подвесят за них к потолку, привязав к ногам гирю. Во время допроса инквизиторы будут отпускать веревку и затем резко останавливать — это выбьет твои суставы, и руки, возможно, прокрутятся в обратную сторону. Второй вариант — «лежачая» дыба: тебя положат на доску, ноги жестко привяжут, и будут тянуть веревкой за руки.
13. Если ты не «раскололся» на дыбе, тебя ждет пытка водой. Рот заткнут тряпкой, и на нее будут медленно лить холодную воду. Ты начнёшь захлебываться, задыхаться, изо рта может пойти кровь из-за разрыва альвеол. Страдания можно облегчить, думая, что в это время африканские дети умирают от жажды.
14. Если во время первых двух пыток ты будешь картинно зевать и жаловаться на скуку, инквизиция перейдет к пытке огнем. 

    

15. Если ничего тебя не вразумит, у Инквизиции не будет другого выхода, кроме как передать дело в мирской суд, который, в отличие от добреньких инквизиторов, не будет церемониться  и быстренько выпишет тебе душеспасительное аутодафе.

Так и работала инквизиция — денно и нощно, в поте лица, ведь еретик сам в костер не запрыгнет. Но наш читатель кровожаден, и его наверняка разочарует такое положение дел. Тут нет беспощадных расправ и изуверских пыток, нет звериной жестокости, которая, казалось бы, давно стала визитной карточкой Службы Святого Следствия. Но такова скучная действительность: спустившись в подвал инквизитора, ты не найдёшь раскалённых щипцов и железных дев, а увидишь только скучную бюрократическую волокиту, изредка приправляемую допросами и пытками.

Но как бы то ни было, Святую Инквизицию даже при большом желании нельзя назвать удачной затеей. Однако темные времена миновали, и на сердце спокойно. Сегодня мы можем говорить и делать что угодно, где угодно, и без риска для жизни. Не правда ли?

02. Битлз в первый раз во Франции. Джон, Пол и Джордж на Елисейских полях, 15 января 1964 г.




03. Перед началом выступления в Версале, 15 января 1964 г.




04. Выступление в зале Олимпия, Париж, 17 января 1964 г.




05. Поклонники встречают Битлз в аэропорту Лондона после возвращения из Парижа, 5 февраля 1964 г.





06. Некоторые из встречающих пытаются попасть в зону прилета через багажное отделение.





07. Первый приезд в США. В нью-йоркском отеле сразу после прилета, 7 февраля 1964 г. Обратите внимание на график гастролей у ребят: 5 февраля они прилетели из Парижа в Лондон, а 7-го они уже в Нью-Йорке.





08. Первая пресс-конференция в Нью-Йорке, 7 февраля 1964 г.





09. А внизу у отеля их уже ждут поклонники и зеваки





10. Перед трансляцией шоу Эда Салливана в Нью-Йорке, 8 февраля 1964 г.





11. Студия CBS в Нью-Йорке, где состоялось первое выступление Битлз на шоу Эда Салливана, 9 февраля 1964 г.





12. Там же в студии CBS перед началом трансляции. Полу здесь 21 год.





13. Пол показывает Эду Салливану свою бас-гитару. За спиной Эда стоит Брайан Эпстайн.





14. Этот знаменитый выпуск шоу Салливана 9 февраля смотрели 75 млн американцев — почти треть населения страны!





15. Тот самый известный концерт в вашингтонском зале Coliseum, 11 февраля 1964 г. Всего 35 минут, 12 песен под визг и крики. Звука не было вообще, да он никому и не нужен был, включая самих парней. Они дурачились, смеялись, Ринго колотил невпопад по барабанам на трясущейся круглой платформе, которую они поворачивали время от времени.







16. А это на следующий день в престижном Карнеги-холл в Нью-Йорке.





17. После выступления в Карнеги-холл, 12 февраля 1964 г.





18. На следующий день второе выступление в шоу Эда Салливана.





19. Встреча с Кассиусом Клеем на тренировочной базе в Майами, 18 февраля 1964 г. 25 февраля Клей выиграет бой у Сонни Листона, потом вступит в «Нацию ислама» и поменяет имя на Мохаммеда Али.





20. С неизвестными девушками на пляже в Майами, февраль 1964 г.





21. Одна из неизвестных девушек делает Джорджу предложение, от которого он не сможет отказаться.





22. Битлз вернулись в Лондон после триумфальных гастролей по США, 22 февраля 1964 г.





23. Встреча в лондонском аэропорту, 22 февраля. У Пола подмышкой пластинки, которые он привез из Штатов. Видна обложка диска лучших хитов звезды музыки соул Мейджора Лэнса (http://youtu.be/4KHIiAw4ZkY).





24. В тот день покорителей Америки встречали вот так.





25. Репетиция нового телевизионного шоу в лондонской студии Уэмбли, апрель 1964 г.





26. В лондонском музее восковых фигур мадам Тюссо появились восковые битлы, 29 апреля 1964 г.





27. Тысячи поклонников собрались у Royal Hotel в Копенгагене за несколько часов до прибытия туда группы, 4 июня 1964 г.





28. Редкий снимок из Национального архива Нидерландов. Трансляция выступления группы из телестудии в Хиллегоме 5 июня 1964 г. Обратите внимание — за барабанами не Ринго, а другой музыкант. Ринго в это время лежит в больнице с высокой температурой и воспалением миндалин. Он чуть не сорвал тур Битлз по Скандинавии, Голландии и Австралии. Джордж Мартин предложил заменить Ринго на 24-летнего малоизвестного барабанщики Джимми Никола, который тогда был сессионным музыкантом и как-то однажды приглянулся Мартину своей игрой. Джордж сначала заартачился и отказался ехать в тур без Ринго, но Мартин и Эпстайн уговорили его, сославшись на хорошие данные Никола как музыканта, и на то, что он был похож внешне на участника группы. Хотя и был полной противоположностью всей четверки — тихим, спокойным, уравновешенным молодым человеком, немного замкнутым. В общем, Джимми Никол поехал в тур вместо Ринго и отыграл несколько концертов, включая выступления в Австралии. Потом он говорил: «Ребята были очень любезны, но я чувствовал себя несколько скованно. Они приняли меня, но невозможно просто так войти в такую группу как эта — у них собственная атмосфера, собственное чувство юмора. Это небольшая клика и посторонние не могут просто так сюда вломиться»

Однако, Никол даже остался потом незримо в истории музыки Битлз — Маккартни запомнил, как Джимми на вопросы как он поживает, всегда неизменно отвечал: «Все лучше и лучше». Когда группа придумывала альбом Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, Маккартни написал песню Getting Better вспомнив о барабанщике Джимми Николе, заменившем Ринго.





29. Перед полетом в Нидерланды, 7 июня 1964 г. Битлз без Ринго, но с Джимми Николом.






30. Джимми Никол сидит в аэропорту Мельбурна, ждет рейса на Лондон день спустя после того, как в группу вернулся выздоровевший Ринго, 15 июня 1964 г. Он сыграл с Битлз восемь раз, выступая в костюме Ринго, который был ему мал. Он был, конечно, счастлив — эти десять дней, что он провел вместе с Fab Four были для него самым ярким моментом в музыкальной жизни. Он был хорошим барабанщиком и славным парнем. Говорили, что ему неплохо заплатили, но на самом деле за работу он получил от Эпстайна 500 фунтов и золотые часы с гравировкой «От Битлз и Брайана Эпстайна — с благодарностью и уважением». В следующем год Никол объявит себя банкротом из-за невозможности отдать долг в четыре тысячи фунтов. Где Никол сейчас никто не знает.





30. На концерте Битлз в Блоккере, Нидерланды, 6 июня 1964 г.





31. Так Битлз встречали в Мельбурне, 16 июня 1964 г.





32. Австралийские полицейские и военные с трудом сдерживали десятитысячную толпу поклонников группы в Мельбурне.





33. Пресс-конференция






34. Выздоровевший Ринго с австралийскими яблоками.





35. Встреча в Лос-Анджелесе, 18 августа 1964 г.





36. Второй тур в США открылся выступлением в Сан-Франциско 20 августа 1964 г.






37. Восемнадцать тысяч зрителей визжат на концерте Битлз в Hollywood Bowl, 23 августа 1964 г.





38. Инспектор полиции Карл Беар приказывает группе уйти со сцены зала в Кливленде, чтобы остановить обезумевших фанатов, грозящих разнести зал в щепки, 16 сентября 1964 г. Через пятнадцать минут Битлз разрешили продолжить выступление.





39. Концерт в Далласе, 18 сентября 1964 г.





40. Концерт в Индианаполисе, 4 сентября 1964 г. 30 000 зрителей.



Битломания постепенно закончилась, когда группа ушла со сцены, прекратила публичные выступления, которые с музыкальной точки зрения ничего из себя не представляли, а только раздражали и утомляли музыкантов. А надо было еще в коротких перерывах работать над новыми альбомами, прячась от фанатов, передвигаясь в закрытых автомобилях, не выходя на улицу без охраны. Всё это надоело ребятам и по сути последним публичным выступлением была запись видео с исполнением All You Need Is Love 25 июня 1967 г. в студии Abbey Road для BBC. Трансляцию смотрели более 400 млн человек по всему миру.



Фотографии: NTB/Scanpix Arikiv

In the past years, bee populations have been devastated by something scientists are calling Colony Collapse Disorder, causing a global crisis for humans and other animals. Sam Dreoge, a biologist at U.S. Geological Survey’s Patuxent Wildlife Research Center, catalogs hundreds of bee species in his lab. As the head of the USGS Bee Inventory and Monitoring Lab, Dreoge produces stunning high-resolution images that capture the diversity and spellbinding beauty the fascinating and helpful little creatures.

Dreoge’s photographs, which are used to identify and track bee populations, are often magnified up to five times the actual size of the insect. Focusing on minuscule details normally only visible under a microscope, most of the pieces are composites of numerous images, shot at multiple ranges with a 60 millimeter macro lens. Each image is also carefully edited, scrubbed of specks of dust. In preparation for the photo shoots, each bee specimen undergoes a bath in warm water and dish soap, after which they are carefully blow-dried to showcase their astoundingly beautiful, vibrant hair.

Dreoge’s images of bees read like the technological age’s answer to Leonardo da Vinci, who studied and sometimes killed insect specimens for the dual purpose of art and science. Research like this always raises ethical flags, but that moral question becomes more complicated when we are confronted with environmental crises like CCD. Bee populations are effected by parasites as well as problems caused by humans, like pesticides and climate change; it’s imperative that we find a way to save these miraculous animals, and Dreoge’s work could go a long way. What do you think? (via Smithsonian and Colossal)

The post Stunning Photographs Prove That Bees Are Beautiful appeared first on Beautiful/Decay Artist & Design.

Caren Alpert isn’t like other food photographers; in the place of advertorial or Instagram shots of delicious meals, she creates microscopic images of popular foods using a scanning electron microscope. Hoping to inspire a deeper appreciation of what we put into our bodies, she magnifies the surfaces everyday snacks like pop tarts and celery up to 850 times. To prepare the foodstuffs for their close-up, technicians must dehydrate and overlay them with a conductive metal like gold. Since the microscope images appear in black and white, the artist manually adds color to match the specimen.

Under Alpert’s lens, these foods that we so often take for granted become uncanny landscapes; the title of her project is Terra Cibus, meaning “land of food.” Decontextualized from our refrigerators and table tops, the foods are rendered more objectively; we appreciate the reductive, patterned abstractions they form before we associate them with our daily lives. These food products, most of which fit into the palms of our hands, become magnificent topographies of alien planets. Of not for the visible “OR” of “OREO,” the chocolate cookie would resemble a vast mound of soil.

Though seen scientifically and impartially, Alpert’s food specimens are also visible on a far more intimate level. Face-to-face with the minute structures of these organic and chemical compounds, we are invited to consider these objects as things that enter our bodies. Many of them resemble textbook photographs of human and bacterial cells. How might these elemental forms change when digested? How might they effect our systems? Take a look. (via Agonistica and Fastcodesign)

 

The post This Is What Food Looks Like Under An Electron Microscope appeared first on Beautiful/Decay Artist & Design.

 

Often in our daily lives, something needs to be taken out of it’s normal context to be seen with renewed appreciation. In Arnaud Lajeunie‘s recent photoseries  Water meets colour, colour meets water, the Paris-based photographer explores new waves of seeing the constant ebb and flow of ocean waves by making them more visible, through the use of biodegradable, sugar-based dyes. Arnaud’s interventions tint the surging water with a plethora of colors, which are captured using an extremely fast shutter speed, which produces photos of violent, colorful takes of traditional landscape photography. Taken out of a normal context, one can see more clearly the natural beauty and fury. Says Arnaud, “Here, colour is seen as a raw material, as are the waves and the rocks. Colour adds density and thickness to transparent water, thus enhancing the flux fixation process.”

As writer Eugenia Lapteva notes in an essay on the series, Colours of Absence, “As the colours bleed into the sea, the texture of the water thickens and the motion of the waves is (re)defined, revealing its hidden course and complex networks. The crashing waves, which are carefully contained within the camera frame, pull the viewer into a vortex of frozen shapes and novel configurations that are otherwise indiscernible to the human eye.”

In his own words, the photographer explains, “I rely on the camera as a device with technical features that can give tangible shapes to ever-moving fluxes, in this case the waves. The high shutter speed transcends the human reflex of persistence of vision: it reveals existing shapes that the ‘mortal eye’ cannot perceive on its own.” (via mymodernmet)

The post Arnaud Lajeunie Dyes The Color Of Ocean Waves In His Mesmerizing Photographs appeared first on Beautiful/Decay Artist & Design.

p5art:

Everything’s connected

untrustyou:

Ryan Reisert - Dreaming in Red

tscp:

(via Buamai - Flickr Photo Download: L_41b4e270b2eafa33fbd64b30d8e49101)

Early last year motion graphics artist and Alexandra Khitrova decided to utilize some of the digital tools she had acquired in her profession to explore concept illustration. While she did study art in school, this was an entirely new creative realm, a pet project to explore realms of science fiction and fantasy where flying dragons mingled with terrifying storms and otherworldly beings were brought to life on the screen.

The reaction online and off was swift, and Khitrova soon found herself working on increasingly complex drawings as she suddenly began to get commissions. Now, only a year later, she is already working with a team of writers and artists on a feature film. You can see more of her work over on DeviantArt.