Musihinsergey

Так выглядит переспелый гранат:

Теперь понятно, почему он так называется :)

Российские власти готовы вложить в развитие Северо-Кавказского туристического кластера до 60 миллиардов рублей, заявил замминистра экономического развития Олег Савельев. Он сказал это в Москве, где было подписано соглашение между МЭР и правительством Чечни о создании на территории Итум-Калинского района республики особой экономической зоны туристско-рекреационного типа «Ведучи».

Зона войдет в Северо-Кавказский кластер, всего в проект входит восемь туристско-рекреационных зон. «Это важный и серьезный шаг с точки зрения изменения менталитета в подходе к Кавказу и Чечне, в частности. Чечня — самое безопасное место на Кавказе», — заявил замминистра, напомнив, что в зону «Ведучи» уже готовы вкладываться частные предприниматели, в том числе Руслан Байсаров.

источник

ссылка на ютуб

Вчера вечером на телеканале «Россия 1» показали документальный фильм «Чужая земля» авторства Никиты Сергеевича Михалкова. Картина посвящена вымиранию русской деревни. История не новая, михалковский пафос по поводу загубленной сельской подлинности – тоже, все как обычно, однако концовка этого произведения без преувеличения поражает: Михалков либо полон скрытой самоиронии, либо окончательно сошел с ума.

В финале Никита Сергеевич оказывается рядом с заброшенной телефонной будкой, набирает номер МЧС, после чего происходит следующий диалог: «Это служба МЧС? – Да. – Очень приятно… Скажите, пожалуйста, а вы можете помочь? – У вас ЧС там какое-то или что у вас там? – Ну, помочь… Ну вот помочь ффф… всем нам… Не, я не шучу, я серьезно, я вам звоню из деревни, в которой не осталось ни одного жителя. Вот ка… помо… » – на том конце провода говорят то ли «иди нах…», то ли «ну и наглый» и вешают трубку.

Автору кажется странным, что его отправили куда подальше в ответ на вопрос, который не только звучит как несмешной пранк, но более того – таковым и является. Далее Михалков звонит в милицию и так же невнятно говорит обрывками слов, в какой-то момент он восклицает: «Я не пьяный!» – но дежурный не верит. Мы, честно говоря, тоже. В «Скорой помощи» вполне резонно интересуются, не болен ли Никита Сергеевич, он отвечает, что сам факт этого разговора является болезнью. Занавес.

При этом образованный вроде человек, который много говорит и теоретически пишет, не может толком сформулировать свою мысль, а иногда даже и просто договорить некоторые слова до конца.

Народ в комментариях к видео советует Михалкову позвонить Путину и сообщить ему новость о кончине села, но вполне возможно, что именно это и намеревался сделать Никита Сергеевич, но от нахлынувшего внезапно верноподданнического восторга сначала забыл телефонный номер президента, а потом и вообще слова.

ссылка на ютуб

источник

Границу между Украиной и Россией закрывают окончательно. На днях начали появляться новые укрепления с российской стороны — тамошние пограничники возводят заборы с рядами колючей проволоки.

ссылка на ютуб

Одно из требований ЕС к Украине по отмене визового режима это обустройство границы с Россией во избежание нелегальной миграции. То есть сделать это должна Украина, но делает Россия. Согласитесь очень странно, что Россия вдруг решила «финансировать путь Украины в ЕС», против чего многократно зарекалась.

Если бы Украина решилась в одностороннем порядке тянуть колючку, то вонь бы стояла на весь мир. На границе истерили бы все российские телеканалы, Жириновский лично грыз бы пограничный столб, а российский МИД превзошел бы даже сам себя. Лавров, Онищенко, Соловьев, Мамонтов, Киселев, Проханов, Калашников и все-все-все слились бы «в один протяжный вой».

Ну а так — ничего. Вообще ничего, всё происходит тихо, молча, по-деловому вроде как само собой разумеющееся.

А ведь это конец целой эпохи. Между Украиной и Россией границы не было лет так 350. Да чего там — никогда не было.

… В СССР в кино и литературе был очень популярный жанр «граница на замке».

С идиотической серьёзностью рассказывалось о том как коварный шпион «с Запада» проникал через советскую границу , где его ловили либо бдительные пионеры, либо КГБисты, при попытке «взять пробу грунта» и разнюхать где тут подземная ракетная база.

Тема эксплуатировалась в течении всей советской власти. Вышли горы книг и снята куча фильмов, все мы их многократно читали и видели. Когда СССР развалился, то целый жанр вдруг как корова языком слизала. Куда-то вдруг слиняли бравый пограничник Карацупа со своим верным Джульбарсом и уже не помню чей «пограничный пес Алый».

При этом никогда не уточнялось откуда ИМЕННО проникал подлый враг. Понятно, что с капиталистического Запада. Тут была неувязка, ибо СССР на Западе граничил исключительно с дружественными соц.странами (Исключая разве Финляндию, которая впрочем тоже была в доску своя. Причем настолько, что финнов пускали на выходные в Ленинград, где они регулярно напивались. Никакие поляки и мечтать не могли). То есть враг проникал транзитом через Польшу, Чехословакию, Венгрию… Там почему-то наплевательски относились к «границе на замке.»

В самих соцстранах между собой никаких границ не было. Читал недавно воспоминания Ст.Лема, где он, дабы подчеркнуть свою нищету в 1950-е годы, говорил, что был настолько беден, что когда ездил в женой отдыхать в Югославию, то брал с собой продукты. Во какие расклады были у поляков при коммуняках 60 лет назад! (В СССР тогда колхозник в соседнее село не мог наведаться без визы председателя). Пока братья поляки мучились на Адриатике, то мы тут сидели в дозорах и зырили в ихнюю братскую сторону:

Москва запросто могла отменить границы с соцстранами! Никого бы и не спрашивали, поскольку все братские страны предусмотрительно были оккупированы советскими войсками. Достаточно было только желания и нехай бы советские люди не кисли в своем соку, а ехали бы в Краков и Прагу, Дрезден и Будапешт. Смотрели бы на все своими глазами, а не глазами гебиста Сенкевича.

Вместо этого СССР превратил границу с «братскими странами» в настоящую линию Маннергейма вкупе с линией Мажино. Да еще и с линией Сталина в придачу.

Какого чёрта, спрашивается?

Ответ я нашел гораздо позже, когда впервые побывал за границей — в Словакии. Я понял сразу всё. Раз и навсегда. Граница была нужна не против мифических «шпионов», а для того ЧТОБЫ СВОИ НЕ РАЗБЕЖАЛИСЬ.

Считайте эту затянувшуюся преамбулу ответом на вопрос зачем России вдруг понадобилась колючая проволока на границе с «идущей в Европу» Украиной.

via pan_andriy

Кот премьер-министра Великобритании.

«Звезда Смерти» была поистине огромна. На её фоне терялись даже многокилометровые линкоры, не говоря уж про императорский шаттл.

- Наконец-то! — радостно произнес Император, — Самое разрушительное оружие в Галактике теперь принадлежит мне! Не терпится осмотреть эту великолепную боевую станцию изнутри…

Вейдер и Таркин хранили угрюмое молчание и старались не смотреть на своего повелителя. Ворота ангара распахнулись, пропуская шаттл внутрь… внутрь самого большого в Галактике сооружения из реек и фольги. Под фольгой не было ни реакторов, ни суперлазеров, ни ангаров с истребителями, ни гарнизона — вообще никого и нечего, кроме нескольких миллионов кубических километров вакуума. «Звезда Смерти» оказалось пустой. Выражение восторга медленно сползло с лица Императора.

- Что это?!

Вейдер вместо ответа испустил протяжное хрипение, а Таркин спокойно произнес:

- У нас не было опыта столь масштабного строительства, поэтому, возможно, некоторые работы ещё требуют завершения…

- Мы с вами вместе всё считали и делили! — возмущенно прервал его Император, — И я четко дал понять, что готов на многое закрыть глаза, благо все мы грешны, но при этом станцию всё-таки надо построить. Вы согласились. И что в результате? Смета превышена в восемь раз, а вместо сверхоружия вы сделали мыльный пузырь! Чем вы думали?! Это же не плотина какая-нибудь, а проект общегалактического значения! Пятнадцать сикстиллиардов кредитов пропали зря!

- Не зря! — обиженно прошипел Вейдер, — Конечно, станцию в планируемом объеме мы не построили, но эти деньги стали кейнсианским мультипликатором…

- Неужели нельзя было сделать кейнсианским мультипликатором тринадцать сикстиллиардов, а на два оставшихся построить станцию?!

- Мы так и сделали… Но и остальные вниз по цепочке тоже так сделали. В итоге, когда дошло до дела, оставшихся средств хватило только чтобы нанять эвоков, а у них не оказалось опыта строительства в безвоздушном пространстве.

- Но как же вы смогли с этой штукой уничтожить Альдераан?!

- Ну… За определенную плату альдераанцы согласились считать себя уничтоженными. Это обошлось даже дешевле, чем уничтожать по-настоящему.

- А повстанцы?! Как мы победим их без «Звезды Смерти»?

- Думаю, старые методы сработают не хуже. На каждого повстанца приходится по 200 000 штурмовиков, так что справимся. К тому же, у нас есть не только штурмовики. Таркин организовал информационную борьбу с повстанцами.

- Это как?

- Ну, мы придумали Лею Органу в Импернете обзывать Лейей Пианиной.

- Что за бред?

- Ну, Органа — Пианина. Есть ещё неприличный вариант…

- Не желаю слушать! Кстати, насчет Импернета — вы подумали, что будет, если кто-то сголографирует изнутри это ваше позорище и выложит в сеть? Скандал на всю Галактику!

- Мимо нашего охранения мышь не проскочит… — начал было Вейдер, но сам понял, что продолжать не стоит. Таркин задумался.

- Пожалуй, вы правы, Ваше Величество. От этого двухсоткилометрового компромата надо избавиться побыстрее. Взорвем его, и скажем, что это результат атаки повстанцев.

- Хорошая мысль! — поддержал своего компаньона Вейдер, — Тогда можно будет сразу начать строительство второй «Звезды Смерти»!

- Гораздо большей, чем первая!

Лицо Императора страшно перекосилось от гнева. Он вытянул руки, с которых готовы были сорваться молнии, и суровым голосом произнес:

- Вы, два беспринципных негодяя, растащили деньги, на которые можно было бы привести к процветанию тысячи планет, и надеетесь, что я не только оставлю вас без наказания, но и позволю украсть ещё больше?!! Я, властелин Галактики?!!!

- Да.

- Хорошо. Жду предварительный план через пару недель.

(с) jakobin1793

Недавно в городе Санкт-Петербурге толпа выходцев из крупнейшего российского туристического кластера, вооружившись пистолетами и верой в Аллаха, напала на охрану ночного клуба. О чем сохранилась чудная видеозапись: в кадр попали звуки выстрелов, крики «Аллах акбар» и прочие рекламные слоганы кавказского туризма. В полиции города ситуацию решили просто — устроили рейд по клубам. Нет клубов — нет проблем. Но тех, чье мозговое кровообращение не нарушено многолетним ношением фуражки, вряд ли удовлетворит такая мудрая мера. Итак, как же нам действительно обеспечить крепкий межнациональный мир?

Ответ давным давно предложил политолог Роберт Аксельрод в своей классической работе, для лучшего понимания которой нужно сначала прояснить пару моментов. «Теория игр» — это такое направление в математике, изучающее, как можно догадаться, стратегии в играх. Игры подразумевают любое взаимодействие, в котором участвуют двое и более игроков, способных изменять свое поведение для достижения выигрыша — в общем, все происходящее вокруг нас. До широкого применения теории игр в социальных науках человечество дошло только к середине 20-го века (благодаря таким людям, как Джон фон Нейман и Джон Нэш). Примерно с тех самых пор теория игр, будучи примененной в экономике, социологии, политологии, психологии и иже с ними, взрывает умы исследователей неожиданными парадоксами.

Дилемма

Самым известным из таких парадоксов является «дилемма заключенного», рожденная некогда в глубинах американской RAND Corporation (специалистам эта игра знакома на уровне «видеть ее уже не могу», чего нельзя сказать о широкой публике). Названием она обязана тому, что в первой ее версии фигурировала пара заключенных, «выигрышем» которых был тюремный срок поменьше. Но суть игры понять куда проще, если речь идет о деньгах: есть два игрока, которые могут либо сотрудничать, либо нет. Если оба сотрудничают — получают по 3 доллара на нос; оба отказываются — получают по доллару; один отказывается, второй сотрудничает — отказник получает 5, а наивному достается ноль.

Просто, не правда ли? Но вот парадокс: несмотря на то, что обоим участникам выгодна кооперация, в этой игре лучше всего быть подлецом и идти в отказ. Смотрите сами, если другой игрок выбирает отказ, вам тоже выгоден отказ (получаете 1 доллар), если игрок выбирает сотрудничество… вам тоже выгоднее отказаться и сорвать банк (5 долларов). Отказ — это так называемая доминантная стратегия в этой игре. С точки зрения бездушной математики — оба игрока просто должны пойти в отказ.

Это наводит на пессимистичные мысли об окружающем нас мире. Однако когда за игру сажали не математиков, а живых теплокровных людей — результат был обратный. Они стремились к кооперации. А мы и без специальных экспериментов видим, что мир построен на сотрудничестве. Выяснилось, что выгоды кооперации проявляются тогда, когда игра становится многоходовой (итерированной) — отсюда и наши привычки. Гораздо выгоднее получать по 3 доллара на протяжении многих ходов, чем сорвать пятидолларовый куш, который приведет к ссоре и череде однодолларовых отказов. Это уже как-то обнадеживает.

Око за око

Упомянутого уже политолога Аксельрода интересовал вопрос эволюции кооперации. Он объявил конкурс на лучшую стратегию для «дилеммы заключенных», а потом устроил между ними королевскую битву. На конкурсе хватало стратегий-мошенников, пытающихся разными способами обмануть оппонента, однако победительницей вышла честная стратегия tit for tat (досл. перевод «то за это», ее также называют «око за око») — именно она набрала больше всех очков. Стратегия эта начинает ход с кооперации, а потом попросту повторяет действия оппонента. Сотрудничает, если сотрудничает другой игрок, и симметрично наказывает его за жульничество.

Представьте двух первобытных людей. Перед каждым стоит нелегкий выбор: обменяться ресурсами или стукнуть собрата дубиной, забрав все себе. При единичной встрече дубина не имеет альтернатив: если оппонент проявит дружелюбие, его можно будет застать врасплох; если же он сам задумал неладное, он уже не сможет застать врасплох вас. Однако если речь идет о соседе, долговременное сотрудничество становится гораздо выгоднее затянувшейся конфронтации. На самом деле, эти процессы происходили гораздо раньше — в играх первых молекул ДНК, бултыхавшихся в первичном бульоне. Ведь для формирования выигрышной стратегии не требуется сознательный выбор — носители неэффективных стратегий просто будут выбиты естественным отбором.

Так оказалось, что для взаимного альтруизма не требуются ни Бог, ни Церковь, ни Центральное Правительство. Требуется только пара носителей этики «око за око», живущих рядышком — они смогут защититься от мошенников и будут иметь преимущество благодаря сотрудничеству друг с другом. Такая стратегия будет распространяться.

Выводы можно сколько угодно применять к человеческой истории и современности. Скажем, сам Аксельрод приводит в пример Первую мировую. Тогда в результате затяжной окопной войны возник феномен, приводивший в бешенство армейское начальство: солдаты противоборствующих армий принимались дружить, предупреждая друг дружку об артиллерийских залпах и намеренно стреляя мимо. Оказавшись лицом к лицу на неопределенный срок, они предпочли кооперацию бессмысленной вражде. Этот пример иллюстрирует важную мысль — участники не должны знать точно, когда окончится игра. Иначе на последнем ходу у игроков не остается стимула для дальнейшей кооперации и выгодно будет сыграть отказ. А если известно, что на последнем ходу будет отказ, он становится выгоден и на предпоследнем, и так далее вплоть до первого.

Легко заметить, что функцию «око за око» в человеческом обществе несут закон и аппарат принуждения, стоящий у него на страже — государство. Индивида поощряют, если тот следует правилам, и неизбежно карают за отказ от сотрудничества (асоциальное поведение). Общества, в которых закон строго соблюдается, гораздо успешнее других. Можно также предположить, что исторический успех иудео-христианства объясняется тем, что в условиях беззакония Темных Веков именно оно было главным носителем этики «око за око» — одновременно поощряло сотрудничество между христианами и Крестовые Походы против мошенников. А до того Александр Македонский и римские полководцы устанавливали верховенство закона над огромными азиатскими территориями.

История человечества неизбежно движется по пути усиления кооперации. Индивиды объединяются в группы, группы объединяются в народы, народы объединяются в государства-империи, а они, в свою очередь, в надгосударственные союзы. Объединение племен произошло тысячелетия назад, а вот история таких надгосударственных структур, как ООН или ЕС, насчитывает всего десятки лет — до того государства любили играть в «отказ» друг с другом, в виде войн и протекционистских тарифов. Следуя этой логике, человечество в итоге должно будет объединиться в единую структуру, лишенную военно-политических границ, таможенных постов, протекционистских мер и прочих мешающих кооперации явлений.

Ребятам о зверятах

Но вернемся к теме «ребятам о зверятах», с которой я начал этот текст. Почему одни народы осознали прелесть кооперации, а другие и поныне склонны к детскому жульничеству? Напомню, что играть в многоходовую «дилемму» можно только с соседями. Следовательно, такая игра возможна лишь между оседлыми, земледельческими народами. Именно поэтому они постепенно перестают быть «воинами», становясь «торговцами и дипломатами» — это просто выгоднее. Совсем другое дело народы кочевые — их взаимодействие с другими носит эпизодический характер. Отсюда доминантной стратегией будет нападение на всякого встречного и прочий непременный «путь воина». Разнице в экономической мотивации кочевников и оседлых посвящен классический текст Мансура Олсона. Горные народы веками вели себя подобно народам кочевым — спустился с гор, ограбил земледельца, спрятался в родной пещере и можно не опасаться завтрашнего повторения встречи. Они выработали соответствующую воинственную культуру, идентичную для всех горцев (по крайней мере, если смотреть на суть).

Что же с ними делать? Европейские земледельцы воспитали своих горцев (шотландцев, швейцарцев etc.), попросту применяя к ним стратегию «око за око», неизбежно карающую за плохое поведение. Аксельрод отмечал, что быстрота карательной акции крайне важна. Ведь если один игрок не отвечает отказом на провокацию, он подает сигнал о том, что его можно эксплуатировать и, тем самым, подталкивает другого игрока к стратегии отказа от кооперации. Следовательно, чем быстрее такой игрок получит правильный сигнал в виде щелчка по носу, тем быстрее он сам поймет выгоду кооперации. Не менее важно, чтобы за один проступок следовало не более одного наказания. Бессмысленный террор лишь подтолкнет оппонента к тому, чтобы самому уйти в глухой отказ.

Правильным примером может послужить политика zero tolerance (нулевой толерантности), которую американские власти применяли по отношению к некоторым непонятливым группам населения. Нулевая толерантность — это когда нарушитель закона получает строгое наказание за преступление, независимо от смягчающих обстоятельств, трудного детства, 300-летней истории рабства и кровавого колониализма. Однако государство не может присутствовать всюду, поэтому желательно, чтобы и у каждого индивида была возможность давать отпор. Если взять два региона со схожими социальными условиями, то уровень насильственной преступности скорее будет ниже там, где есть горы огнестрельного оружия на руках, а не там, где обороняться разрешено лишь зубами и когтями. Ну и третьим пунктом требуются рычаги контроля за государством — на случай, если само государство решит сыграть «отказ» в игре с обществом. Так, демократические режимы более успешны, чем деспотические.

Парадоксальным образом, политика позитивной дискриминации и прочей ложной толерантности приводит к тому, что ее объекты надолго остаются на варварском уровне развития. Тогда как zero tolerance дает пропуск в цивилизацию, краеугольным камнем которой является кооперация. Ведь что такое толерантность? При постепенном расширении пространства кооперации, требуется, чтобы люди могли сотрудничать, несмотря на разный языковой, национальный или религиозный бэкграунд. Ведь когда-то и между жителями разных концов Германии лежала пропасть вражды и недоверия. Так толерантность играет важную роль, но как механизм преодоления предрассудков при взаимной кооперации. Когда одна из сторон идет в отказ, толерантность не только бессмысленна, но и вредна.

В общем, вы уже поняли, что нужно делать с воинствующими горцами, кочевниками и всякими борцами за «свободу палестинского народа» (причем для их же собственного блага). А также, чем нынешние процветающие японцы обязаны тем двум атомным бомбам. Возможно, когда-нибудь миром будут править любовь, дружба и жвачка. Но пока что мир держит на плечах крепкий представитель среднего класса, с дробовиком в шкафу и принципами вроде «мой дом — моя крепость». В общем, thank God for the United State Marine Corps!

Не такие уж полезные идиоты

Остается вопрос: если «око за око» такая эффективная стратегия, то почему же ее не придерживаются все? Дело в том, что «око за око» умеет воспитывать мошенников. Но не в состоянии научить уму-разуму наивную стратегию, которая предпочитает сотрудничать, даже если ее лупят сапогом по морде. Такая стратегия будет процветать, живя рядом с «око за око» (они будут всегда кооперироваться). До тех пор, пока не повстречает мошенника, который примется эксплуатировать такого безответного идеалиста. Мошенники будут упоенно жрать наивных, пока те не переведутся, а потом переведутся и сами мошенники, лишившись кормовой базы. Случай нередкий как для дикой природы, так и для человеческой истории. Сколько раз воинственные кочевые народы под корень вырезали соседей-земледельцев? И где теперь те воинственные народы? Привести в пример можно и некоторые современные социальные государства, в которых щедрая раздача общественных благ только плодит орды паразитов, ничуть не приближая тех к цивилизации.

Но самый близкий нам пример — откормленный бюджетами Северный Кавказ. Нынешний Кавказ играет «отказ» как на индивидуальном уровне (в виде безнаказанного асоциального поведения отдельных кавказцев), так и на групповом (получая дотации от Федерации и ничего не давая взамен). Взаимная кооперация тут существует только уровне элит (например, Путин-Кадыров), тогда как все российское общество раз за разом выступает в роли полезного идиота, который продолжает кооперироваться в ответ на плевки в лицо. Причем само общество таким идиотом быть не желает, о чем свидетельствуют множественные локальные попытки сыграть «отказ» — к примеру, в виде нежелания сдавать кавказцам квартиры или пропускать их через фейсконтроль в ночных клубах (уж не с этим ли связан тот питерский эпизод?). Но в силу того, что Россия не является государством ни национальным, ни демократическим, этот оправданный общественный «отказ» не может стать государственной политикой, он вынужден выражаться в виде мелкой бытовой ксенофобии.

Мы с вами, конечно, культурные люди и хорошо знаем, что ксенофобия, стереотипы и прочее — это ай-ай-ай как плохо, дико и вообще. Однако, какие еще у нас остаются опции в игре против мошеннической стратегии Кавказа? Авторитаризм и правовой вакуум наглухо закрыли для нас опцию «око за око» в политической и юридической сферах. Оставив лишь возможность играть «отказ» на бытовом уровне, пытаясь хоть как-то обезопасить себя от потенциальных мошенников. Но представим, что режим под бурные аплодисменты «прогрессивной общественности» все-таки одолеет этот постыдный фашизм в виде объявлений «только для славян». Что же будет тогда? Реки повернут вспять, законы математики перестанут работать, а гости с Югов отбросят самую выгодную для них стратегию поведения?

(c) Михаил Пожарский

Пишет Chukowsky: тут мне поведали одну историю, которая меня задела за живое, может и вас проймет.

Пришла ко мне одна знакомая и начала рассказывать про родителей мужа. Свекр — бывший высокопоставленный чиновник,сейчас на пенсии, свекровь работает в налоговой, ну и мягко скажем не бедствуют, живут вдвоем в четырехкомнатной квартире в центре города, есть дача, ездят на джипе. Она живет с ними в одном подъезде, но в другой квартире, вроде должно быть удобно, внуков к ним отвести если что итд.

Так вот в подъезде начался ремонт и на первом этаже лежали мешки с ПЦС. В один прекрасный день раздается звонок и мою знакомую просят спуститься к консъержам. Там ей объявляют, что намедни благополучно спизжено два мешка со смесью. На резонный вопрос причем тут она, ей показывают видеозапись на которой она видит…

Как свекр пиздит эти ебанные мешки стоимостью 120 рублей каждый, а свекровь подойдя к камере и запалив крупным планом ебало раскрывает перед камерой ЗОНТ! Моя знакомая просто в ахуе от увиденного и готова провалиться от стыда. Ведь это мелкое воровство совершают люди которые не только ни в чем не нуждаются, но еще и сами по роду службы участвуют или участвовали в распределении социальных благ и услуг. Ну и кроме того они ее близкие родственники, и на подъездных собраниях склоняют сейчас их фамилию, но смотрят почему — то все на нее.

Меня во всей этой истории мучает один вопрос, почему ей за них стыдно, а им вообще похуй?

Когда Рунет облетела сенсационная фотография — «Джейсон Стетхэм ждет маршрутку в Ставрополе», все оживились, начали собирать подобные «явления звезд народу», и оказалось, что у нас есть и свой Чак Норрис, и Джек Николсон, и даже Мила Йовович… Правда, к сожалению, не все они выглядят так же свежо, как их знаменитые «копии», но это уже совсем другая история.

источник

Один день из жизни точки по продаже спайса

– Это, скорее всего, пушер, так и будет на нас смотреть, пока мы не уйдем, – Денис кивает на круглолицего мужчину, который ест бургер за столиком напротив. Продолжает прерванную тему:

– Хаффман, когда синтезировал дживиаш, не предполагал, как тот будет использоваться. Предполагалось использование его в качестве анальгетика, но дальше выяснилось, что, при малейшем изменении синтеза реакции, будут появляться вещества, большая часть которых токсична… супертоксична. Если совсем просто, то спайсы приводят к смерти.

– Денис – химик по первому образованию, – поясняет Мария, придавая словам мужа больший вес.

– Но, кажется, спайсы везде рекламируются как безопасные курительные смеси… – говорю я.

– Ложь! Страшная ложь! – возражает Мария.

– И за эту ложь гореть им в аду, – добавляет Денис. – Все малотоксичные спайсы у нас почему-то попали под запрет сразу, а супертоксичные – только начинают запрещаться, хотя синтезированы уже давно. Белгородский стрелок, убийца священника… – приглушенно перечисляет он.

– Когда человек не имеет психиатрического диагноза, и вдруг внезапно сходит с ума, и совершает агрессивные действия, – начинает Мария.

– И вдруг внезапно у него повсюду: «Сотона! Сотона!», – усмехается Денис, – и он начинает стрелять в ад, а мать выбрасывает из окна своих детей… Ни на какие мысли не наводит?

У Марии кожа на пальцах уплотнена. Под буграми – вещество, которое организм не сумел вывести до конца. Они – муж и жена, сами бывшие курители смесей. Обещают мне путешествие в ад. Обещают стать моими проводниками туда. И я соглашаюсь, хотя моя первая мысль – у них паранойя.

Мифы

– Раньше такое было возможно только при наличии шизофрении или маниакально депрессивного психоза, – продолжает Денис. – Но у матери, убившей детей, нет ни того, ни другого. Хотя ее признали невменяемой на момент совершения преступления. Как так? Невменяемость есть, а причины нет?

– Это – оно, – тихо подтверждает Мария. – Когда мы зайдем в адское место, ты сама увидишь, как меняются лица и походка людей.

– Вокруг этого вещества ходит много неправды, – говорит Денис, – и такое ощущение, что она вбрасывается в общество специально. Пункт первый: это легалайз. Пункт второй: производится в лабораториях Китая. Все – неправда. Иллюзия, что спайсы безопасны. В них находится одно из самых опасных веществ. А варятся они кустарно в России.

– ФСКН активно поддерживает эти мифы, говоря: «Они все время меняют формулу. Мы запрещаем одно, но тут же появляется другое. Мы ничего не можем сделать». Кто эти таинственные «они»? Кто?

Мы встаем. Темный взгляд провожает нас. Денис говорит, что у «них» таджики, продающие спайс, – расходный материал. Чаще таджики погибают, но некоторым в своем «служении Сотоне» все же удается перейти на новый, более высокий уровень.

Пластмассовые манекены в париках выстроены шеренгой у одноэтажного пассажа. Дует ветер, шевеля дешевые ткани их юбок и синтетические волокна волос. У них под ногами надписи на асфальте: «Спайс форум», адрес сайта и трафарет из нескольких ромбов, похожих на пчелиные соты. Такие же надписи разбросаны по всей площадке, примыкающей к метро. Кое-где они закрашены полосками синей краски.

– Сейчас снова будем красить, – говорит Денис, глядя под ноги манекенов. – Надо сходить к машине. У нас там обмундирование – рюкзачок с масляной краской. Плюс бейсбольная бита, потому что замазывать – очень небезопасно. Гораздо больше шансов, что распространитель, увидев, как я уничтожаю его надписи, нападет на меня, чем обычный прохожий нападет на распространителя, увидев, как тот уничтожает его детей. Пока перевес сил в их сторону.

– В сторону Сотоны? – уточняю я.

– Со-то-ны, – вздыхает Денис. – Мы долго пытались подобрать слово, подходящее для того состояния, которое переживаешь, когда действие вещества заканчивается. Мы обозначили его, как ужас с демонической окраской.

– Ты смотришь на все это и понимаешь, что все – ад, – говорит Мария, оглядываясь вокруг. – Созданный только для того, чтобы ты в нем горел. У матери, по себе знаю, появляется чувство безнадежности перед этим миром, и выкристаллизовывается четкое понимание, что единственный способ – это убить своих детей, чтобы избавить их от страданий, а потом убить себя… Когда я закрашиваю рекламу спайсов, прохожие иногда шушукаются: «Зачем это ей?» А недавно ребята молодые подошли: «Можно вопрос? Вы – конкуренты или борцы?» Отвечаю: «Борцы». Спрашивают: «А что вами движет?» Отвечаю: «У меня есть дети». Просто у меня есть дети, – повторяет Мария.

Желтый человек

– Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить. Мужество – изменить то, что могу. И мудрость – отличить одно от другого, – обнявшись, шепотом произносят Мария и Денис.

На подступах к адскому месту муж с женой расстаются. Ленин на Площади Ильича встречает нас надменно – с заложенными за спину руками и задранным вверх подбородком. Рядом на невысоком постаменте сидят трое в спортивных штанах. Идем по дорожке мимо газона, где растут оранжевые бархотки и рассредоточены группки мужчин. В центре газона торчит крест. Под ним лежит по пояс голый, желтый человек.

– Через день-два на перевозке уедет, – выдавливает Денис через нос. – Он уже почти труп. Посмотри на его кожу – слишком желтая. И это не загар, это мочевина. У него уже не работают почки…

Я окидываю взглядом всю территорию сквера, примыкающего к Ленину. Сегодня воскресенье. Собравшиеся тут молодые мужчины и подростки похожи на людей, извлеченных из постели по срочной нужде, но еще не до конца проснувшихся. За невысокую металлическую ограду, отделяющую дорожку от газона, заткнуты пустые пачки сигарет, банки из-под пива, на рейку аккуратно поставлен пластиковый стакан с мутным томатным соком. За газоном – темная площадка, скрытая кронами деревьев, а за ней – железный забор, перегораживающий выход на железнодорожную платформу. Под деревьями – скопление небольших группок. Земля под их ногами вытоптана. За ограждением виднеются голубые рубашки двух полицейских. Под деревом на боку, выкинув перед собой желтую руку, лежит еще один человек. Острые носки немытых туфель втыкаются в твердую землю.

– Н-не н-надо к н-нему подходить… – шепотом высвистывает Денис.

Человек приподнимает голову, открывает глаза, осматривает пространство с таким омерзением в глазах, словно пространство для него – только муть, боль и рвота. Снова падает головой в землю.

– У него абстиненция, – одними губами произносит Денис. – Ему сейчас плохо… А че, барыги-то были? – обращаясь к одному из собравшихся, он раскачивается, словно стоит на палубе корабля.

Обернувшись, мужчины отрицательно качают головой.

– А че, когда будут?

– Через час приходи.

– М-м-м, – мычит и одновременно стонет Денис, закинув голову. – М-м-м…

Медленно передвигаемся к забору, ведущему на платформу. Под кустом, уткнув красное лицо в жестяную банку, сидит подросток с редкими рыжими волосами. Ветер шевелит их. Рядом в траве прыгают, настороженно перекликаясь, молодые дрозды. Денис встает к подростку спиной, разворачивая меня лицом к нему.

– Делай вид, что смотришь на меня, – цедит он. – А я буду делать вид, что втыкаюсь в пространство. Видишь, он высыпает смесь на банку… поджигает… сейчас сделает глубокий вдох… Если мы здесь останемся, ты весь день сможешь наблюдать этот процесс.

– А они здесь проводят весь день?

– По сути, да… Поводок-то – короткий. Какой смысл уходить, если через час снова надо?

– А зимой?

– А зимой они холода не чувствуют… Скоро к забору подойдет таджик, отдаст с той стороны пакеты, чтоб с этой не сцапали, и убежит.

– Так ведь полицейские с той стороны стоят.

– С той стороны они стоят, чтоб безбилетников, а не барыг ловить.

У самого забора – сырей и темней, но земля и тут обильней усыпана пакетиками ядовито-фиолетового цвета.

– Простите, – тихо зову я.

Полицейские приближаются к решетчатому забору. Из-под глухо надвинутого капюшона мне хорошо видны только их ноги. На одном – старые туфли с вытянутыми носами и поперечными трещинами, в трещинах собралась пыль.

– Простите… Вы же знаете, что те люди – наркоманы? – спрашиваю я.

– Знаем, – отвечает тот, который в старых туфлях. – И что?

– А почему вы с этим ничего не делаете?

– Об этом в территориальном отделе спрашивайте…

Я поднимаю голову. Это сказал молодой полицейский с рыжим лицом.

– Нам тоже неприятно на это смотреть, – шепелявит другой, ему лет пятьдесят. – Кому ж приятно смотреть на людей, которые себя уничтожают. Они – молодые, они не понимают, они бестолковые, хоть и совершеннолетние. Но и то правда, что в восемнадцать лет все равно бестолковые они. Все равно что зацепщики, которые у нас тут катаются на поездах. И погибают.

– Отойди от них, – цедит со стороны Денис, – запалимся…

«Они едут за нами»

За спинами полицейских – коробка неработающего завода «Серп и молот», облицованная бледно-розовыми квадратами. За нашими спинами – проезжая часть, где под мостом проносятся машины. Не спеша возвращаемся той же дорожкой. Нам на встречу выходит немолодой человек. На нем джинсы, широкие раструбы которых стали колом, и свитер в катышках.

– О, Рустам! – радуется Денис, засовывает руку в карман, вынимает деньги и отсчитывает бумажки, еще сильнее раскачиваясь взад-вперед перед смуглым лицом Рустама, сломанном морщинами. Протягивает ему несколько сотенных бумажек.

– Короче, там выход на платформу «Красногвардейской», – Рустам наклоняется к уху Дениса. Тот делает тупо-настороженное лицо и приседает, внимательно слушая. – Короче, за «Спецодеждой», – договаривает Рустам и, сунув деньги в карман, быстро уходит.

– Он работает охранником, – говорит Денис. – У него семья – старая мать, жена и больной ребенок. Тратить зарплату на наркотики принципиально не может. Поэтому зарабатывает их как доставала – тому сходит принесет, другому новую точку сдаст.

– И он здесь каждый день? – спрашиваю я.

– Ну да… Поводок-то крепко держит. Это – болезнь. Давай представим, что у него диабет и что он ходит сюда за инсулином, только добыча инсулина еще и преследуется по закону.

Справа машину поджимает зеленая девятка. Из окна высовывается круглое азиатское лицо, смеется. За ним сидит еще кто-то. Наша машина уходит вперед и под мост.

– Кажется, они едут за нами, – оборачивается назад Мария.

– Масечка, не очкуй, – успокаивает ее Денис. – Сейчас не девяностые.

– Я не очкую, – отвечает Мария. – Но все банально – у нас двое детей.

– Умоются, – Денис прибавляет скорость. – Слишком большие деньги, – поворачивается ко мне. – Один пушер на кармане выносит в толпу пакетиков на пятьдесят тысяч рублей. Пакетик-то – тоненький. Одна тарочка – пятьсот рублей, две – тысяча. Теперь смотри, пушер возвращается обратно и сдает верхнему пятьдесят штук. В норме они на адском месте с интервалом в двадцать минут появляются. В день не меньше полутора миллионов оборот. А себестоимость одного пакетика – шесть рублей, это вместе с варкой и сырьем.

– А кто верхние? Можно их увидеть?

– Марин, не дай бог… Они, если серьезная заваруха, на кайенах разбираться приезжают. Но и они – не самые верхние.

– А кто самый верхний?

– Лучше не знать. Слишком большие деньги… Подъезжать нужно по-наглому, как удолбыш, который ни от кого не прячется. Подъехал, вышел, купил, – говорит Денис, тормозя машину на другой стороне платформы, перед въездом в тоннель.

Заводская проходная выглядит заброшенной, но у нее толпятся молодые мужчины в спортивных штанах. Денис враскачку направляется прямо туда. Идя, он улыбается и дотрагивается до груди кончиками пальцев, словно придерживает рукой свое наружное сердце. Здесь стоит затхлый запах старых деревьев. Стволы тополей выкрашены известкой. Мимо в тоннель заходят машины, автобусы. И тут, и там ядовито поблескивают фиолетовые пакетики. Перед нами – насыпь. Под ней сложены доски. На них сидит человек в кожаной куртке, положив голову на колени. Я тихо прохожу мимо. Человек не шевелится. Поднимаюсь по насыпи, под стволом дерева, которое собиралось упасть, но уткнулось верхушкой в бетонную плиту. Эти серые плиты берут насыпь в полуквадрат, закрывающий выход на платформу. В одной плите – широкая дыра, заделанная металлической решеткой. Сквозь прутья видны рельсы и голубые рубашки милиционеров, прохаживающихся на той стороне. Через это окошко продается спайс. Сверху красной краской написано: «Россия, вперед!».

– А че? – громко спрашивает Денис у собравшихся. – А че, все что ли?!

– Уже все раздал, – лениво отвечают ему.

– М-м-м! – стонет Денис, задрав голову и сдавливая рукой грудь. – М-м-м!

– Они едут за нами, – говорит Мария, когда мы снова выезжаем из тоннеля. – Денис, это точно та машина…

– Пока на адское место не возвращаемся, – отзывается он. – Съездим на точку, которую нам Рустам сдал. Там торгуют прямо у самого входа в метро. Он сказал там ментов нет. Таджики сейчас страхуются – Таджикистан, конечно, большой, но не бесконечный.

– Как долго можно жить на спайсах? – спрашиваю я.

– Все зависит от физических возможностей и изначальных установок конкретного человека, – отвечает Мария. – Если у него деньги есть, то смерть к нему придет быстрее. Когда мы с Денисом курили, возле точек постоянно видели ребят пятнадцати лет: «Тетенька, дай хапочку! Дяденька, ну пожалуйста, дай хапочку!» А уже зима, они голые по пояс, синие, куртки продали.

– Как долго курили вы?

– Несколько месяцев… Это была свобода, счастье и… полное бесчувствие. Ты ничего не чувствуешь на спайсах, даже того, как они тебя убивают.

Топтун

Ленинская Слобода показывает деревянные постройки прошлого века. Они похожи на избушки, какие обычно стоят на окраинах малых городов. Это – бывшая территория ЗИЛа.

– Если вы столько знаете о спайсах, то как могли их употреблять? – спрашиваю я.

– Это великий обман! – отвечают муж и жена. – Мы думали, это то же самое, что продается заграницей, синтетический каннабиноид. Там его можно купить совершенно законно.

– Мы попались на тот же обман, на какой попадают все, – говорит Мария. – Когда мы поняли, мы ужаснулись, но в нашем случае было еще не поздно. Мы попытались слезть, и получилось. Потому что пользовались недолго.

– Но к веществу – бешеное привыкание, – говорит Денис, – а дозировка постоянно растет. Количество мозговых клеток сокращается, и я чувствую, как тупею.

– Нам еще повезло, что мы взрослые люди с высокой степенью социализации, – вставляет Мария. – И нам, в отличие от подростка, есть что терять.

Мы проезжаем мимо белого лимузина. Сегодня воскресенье, и это не первая свадьба, которую мы встречаем по пути.

– А зачем людям, которым есть что терять, вообще нужны эти смеси?

– Ну а почему люди употребляют? – спрашивает в ответ Мария. – Хочется расслабиться, почувствовать праздник.

– Мне сорок два года, ей – тридцать пять, – говорит Денис. – Мое поколение почти все перестреляли, а ее поколение почти все умерло от наркотиков. Вы знаете, почему у нас в стране демографический кризис? Потому что именно от нас детей нет.

– Детям вашего поколения сейчас должно быть лет восемнадцать? Примерно столько же тем, кто собирается у Ильича, – говорю я.

– Да, – задумчиво произносит Мария. – И тех детей, которые все же были рождены нашим поколением, у которого отняли родину и отняли профессию, сейчас добивают наркотиками.

– Я тебя наберу-у-у, – Денис растягивает слова в трубку. – Через полчаса на месте б-буду-у. Магазин там «Тысяча мелочей» знаеш-шь? Вот под ни-и-м. Мне п-парочку, ха-ха. Только сделай, чтоб веса нормальные были… Уморыш прыщавый, – грозно добавляет, повесив трубку. – Гниденыш… Так и хочется сдать его ментам.

Мария выходит из машины и скрывается в ближайшем магазине. Я перемещаюсь на заднее сиденье, чтобы дилер мог сесть рядом с Денисом. «Па-рам-па-ра-рам», – он стучит пальцами по рулю машины.

– Почему этот дилер не распространяет товар на Площади Ильича? – спрашиваю, пока ждем.

– Там его и убьют. Он за пятьсот пакетик продает, а пушеры – по двести пятьдесят. Он же субдилер. На Площадь Ильича много оптовиков приходит. Там веса в пакетиках сумасшедшие – в два-три раза больше, чем у топтунов.

– Почему в таком случае у топтунов покупают?

– Потому что в адское место ездить опасно, там же мясорубка. Но рано или поздно, когда деньги заканчиваются, едут туда, а пока деньги есть, покупают у топтунов. Тихо… вон он идет.

Денис раскидывается в кресле, принимая расслабленный вид. Полную руку ласково кладет на руль.

– Сашечка, – произносит он, когда дверца машины открывается и внутрь протискивается молодой человек. – А вот с-сестра моя Марина, – представляет топтуну меня. – Ее мужа кумарит, как волка, – дополняет, ударив последний слог.

Топтун оборачивается, быстро окидывает меня настороженным взглядом. По его торчащим скулам проходит россыпь глубоких прыщей. Руку по-прежнему держит на ручке двери, в любой момент готовый сорваться.

– Вот он я, – слащавым голосом произносит топтун. – А ты куда делся?

– Просто сейчас немного в другом месте обитаю, – отвечает Денис, – в другом месте беру. В два раза дешевле, между прочим.

– Да мне ж… ты знаешь, как соловью…

– Как сам? – поспешно спрашивает Денис.

– Та потихоньку… Жду-не дождусь, ког-х-да уже домой из этой Москвы поеду, – гэкает он.

– А что там, говорят, две ваши точки закрыли?

– Та я не знаю…

– Но это же ваши точки? – зачем-то радостно подпрыгивая, смеется Денис.

– Та я не знаю. Инфой не владею, – топтун снова оборачивается на меня. Он берет с панели тысячу рублей, кладет на ее место два фиолетовых пакетика и выходит.

– Сколько мы за это можем получить? – спрашиваю Дениса, взвешивая на ладони пакетики.

– На лет шесть потянет.

Разрываю пакетики. В нос бьет запах растворителя. Перевернув, встряхиваю. На сухой асфальт сыплется желтая травяная крошка. Ветер разносит ее по крупицам. К горке пристает сухой лист. Если его измельчить, получится та же смесь.

– Они, видимо, покупают обычную аптечную траву и на нее сажают вещество, – говорит Денис, а ветер ворошит горку, постепенно распространяя крошку травы по асфальту.

– Вон они! Вон они – зеленая девятка! – Мария бьет ногтем в машинное стекло, показывая на девятку, в третий раз за день равняющуюся с нами.

– Нас пасут слегка, – нехотя признает Денис. – Это нижние, это самые нижние. Надо решить, что мы сейчас будем делать… Ты можешь не светить диктофон вообще? – спрашивает, повернувшись ко мне. – Сейчас мы спрячем машину, – решает он. – Сходим туда пешком, быстро затаримся и уйдем. Дорогая, ты ждешь в машине, – обращается он к жене.

«Не госпитализируем»

Под вывесками «Ростикс» и «Елки-Палки» напротив входа в метро, опираясь руками в асфальт, на коленках, по-обезьяньи ползает по пояс голый человек. На нем только длинные шорты и резиновые тапочки. Кожа покрыта черно-желтым налетом.

– Не советую, – спокойно говорит Денис, когда я достаю из сумки телефон. – Его не возьмут. Отсюда не берут никого…

– Здравствуйте, – говорю в трубку. – Я сейчас нахожусь у платформы «Серп и Молот». Тут плохо человеку. Вы не могли бы срочно приехать?

– Так уж и быть, – вздыхает Денис, – скажи, что он умирает.

– Он умирает. Да, это в направлении Площади Ильича… Сколько ему лет, я не знаю. С виду – пятьдесят…

Человек подползает к нам ближе. Широко разевает рот, со стоном икает, дергает головой. При каждом новом спазме его ребра остро выпирают из-под кожи, а живот так судорожно уходит к спине, что кажется – изо рта сейчас повалятся внутренние органы.

– У него отказывают легкие, – комментирует Денис. – Не хватает воздуха. Он сейчас переживает панику и ужас. Если бы у него было ружье, он бы начал стрелять в ад, как белгородский стрелок.

Люди спускаются в метро. Немногочисленные охранники за нашей спиной охраняют входы в магазины.

– Тю-ю, клиент не выпимши, клиент покуримши, – вздыхает рядом с нами женщина с желтым баннером на обширной груди. На баннере реклама салона красоты. В нижней его части красными буквами написано: «Все для вас».

Полуголый человек поднимается на ноги, хватается обеими руками за мраморный бордюр, отгораживающий спуск в метро. Держится цепко, прудя ногами. Втыкается в мрамор лбом, с усилием поднимает голову, опускает снова – и так много раз. По лестнице поднимаются люди. По лестнице спускаются люди.

– Та здесь пол-Москвы таких, – продолжает женщина. – Что ни день вот так тут помирают. От передозировки. Вот вчера тоже один. А сколько тут школьников или студентов, – она быстро обрывает фразы и часто поправляет баннер на груди. – Я их уже различаю, – дополняет она. – Если желтый, то не жилец.

Из перехода звучит церковный псалом. Какой-то человек поет там внизу. Голос его надувается силой замкнутого пространства и выходит из-под земли на длинном эхе, стирающем начало и окончания слов. Поэтому слова кажутся знакомыми, но остаются неузнанными. Рядом – очередь в биотуалет.

Руки человека съезжают по мраморной плите. Локтями он поддерживает себя за спину. Его локти медленно едут назад, приподнимаются. Лопатки крупно выпирают на худой спине. Кажется, лопатки вот-вот прорвут кожу, высунуться наружу крыльями, и человек слетит в переход вниз – на голос.

Скорая, сверкая на солнце белыми боками, медленно въезжает на площадку.

– Так это не к нему! – говорит женщина с баннером. – Та это, наверно, кому-то из людей плохо стало. А этим никто не вызывает. Та толку мало. Этим не скорую, а ближе к ночи перевозку зовут.

– Не подходи к ним, – тихо предупреждает Денис. – Если за нами следят, твою благотворительную миссию не поймут и не оценят.

Из белой машины выходит молодой врач в белом халате. За ним – средних лет женщина. Мужчина несет в руках желтую папку. Он приближается к человеку. Отлипнув лбом от плиты, тот смотрит на него боком, выпускает мраморный край, падает на четвереньки и ползет в сторону адского места. Врачи не спеша идут за ним, словно сопровождая туда. Из перехода вылетает вопль – певец почему-то раздражен, а, может, нервничает. От того, что человек к нему не слетел? Или от того, что мало подают? Призывы его становятся настойчивыми, но слышно – он уже не верит в силу своего голоса.

– Подождите, – догоняю врачей. – Куда вы его гоните? Вы должны ему помочь, а не запихивать обратно туда, откуда он выполз.

– Вы его знаете? – обращается ко мне женщина-врач с нарисованными черным глазами.

– Нет, не знаю.

– Тогда идите своей дорогой.

– Я вас вызывала для того, чтобы вы его забрали в больницу.

– Если он вам так нужен, забирайте его к себе домой.

– Не надо, пожалуйста, со мной так разговаривать. Просто выполните свой врачебный долг. Вы прекрасно видите, что он умирает от передозировки.

– Это вы Путину рассказывайте или министру здравоохранения, которые такие распоряжения отдают – никого не госпитализировать, – потише говорит она. Черные стрелки, обводящие ее верхнее и нижнее веки, вступают в сильный контраст с голубой радужкой глаз. – Куда вы нам предлагаете его везти? Нам не дадут места на госпитализацию, потому что есть приказ – даже после обморока, после эпилептического припадка в больницы не забирать.

– И нам рекомендуют неукоснительно выполнять этот приказ, – говорит молодой врач. – Мы не служба опеки.

– Но вы же знаете, что служба опеки его не возьмет, – говорю я.

– Смешной вы человек, – из белой машины грузно вываливается пожилой водитель. Он стучит кулаком себе по макушке. – Ну, придумали: «Бомжа-наркомана в больницу заберите». Вам самой-то не смешно?

– Как тебя зовут?! Как?! – молодой врач преграждает ползущему дорогу.

– Свиридов Олег… – заплетаясь языком, отвечает тот.

– Сколько тебе лет?!

– Двадцать восемь…

Я встаю рядом с врачом. Тот подносит ватку, смоченную нашатырем, к носу Свиридова Олега. Олег поднимает голову. Я по привычке улыбаюсь. Его лицо в тот же миг растягивается улыбкой – такой же неискренней, как моя. Я перестаю улыбаться, и так же быстро улыбка слетает с лица Олега. Певец внизу, под нами впадает в истерику: голосом делает последний рывок перед тем, как придется признать поражение – Свиридов Олег к нему не слетит. А Олег в это время на карачках ползет к адскому месту, за которым через решетку наблюдают два полицейских. Мы вчетвером – я, два врача и водитель скорой – молча смотрим ему вслед.

– Он там умрет, – негромко подытоживаю я.

– Давайте по-честному, – так же негромко произносит женщина-врач, – он все равно умрет. Это и грустно, и смешно. Нас каждый день вызывают на такие случаи, и мы ничего не можем сделать. Пробовали… Не принимают.

– А зимой что они будут делать?

– Вот и мы думаем, – задумчиво отвечает она, – а что они будут делать зимой? Перемрут… – она сбрасывает с глаз Свиридова Олега.

Певец, очнувшись от религиозного экстаза, смолкает.

Хвост

У палатки с водой стоит Денис. Пухлыми пальцами трет уголки покрасневших глаз.

– Мне его жалко, – сдавленно говорит он. Выдерживает паузу. – А теперь к делу. Только не оборачивайся. Нас пасут. Сзади тебя стоит один в кепке. А сбоку – второй. Не смотри на них… Идем к машине, не оборачиваясь, – он берет меня под руку и ведет, больно сжимая локоть. – Шустро, шустро…

– Подождите! – за спиной раздается женский оклик. Тяжело дыша и поправляя на груди баннер, подбегает женщина. – Дайте руку, – она тянет свою и жмет мою, сильно встряхивая. – Спасибо за попытку, – поясняет.

– Нам надо срочно менять диспозицию, – говорит Денис, плюхаясь на сиденье в машине.

– Почему его не забрали? – спрашивает Мария, наблюдавшая из машины.

– Недостоин, – бросает в ее сторону Денис. – Придумали новый способ чистить нацию. Отказывать в помощи наркоманам, алкоголикам и бомжам – это очень круто, – он оборачивается, и они с женой смотрят друг на друга. Я понимаю, что они без слов хотят сказать друг другу: «На месте Свиридова Олега могли бы быть мы». – Нас уже по-серьезному ведут, – деловым тоном продолжает Денис. – Мы легко отмахнемся от хвоста, но на адское место, Марин, я уже настоятельно не рекомендую.

– Хорошо, – я берусь за ручку двери. – Я сама пройдусь и через пять минут вернусь.

– Очень не рекомендую, – по-кошачьи мягко отзывается Денис, перегибается через меня и захлопывает дверцу. – Выгляни в окно. Видишь, ни одного мента нет. А знаешь, почему? Они их оттуда убрали. На помощь тебе никто не придет.

– Со стороны метро это место и памятник хорошо видны. Еще светло. Я могу пройтись, как обычный прохожий.

– Да, но ты уже наследила. И когда ты зайдешь в мертвую зону, туда, где тень, тебя отсюда уже не будет видно. К тебе тихо подойдут и так же тихо воткнут в спину шило, аккуратненько посадят на газон, прислонив к дереву. На лицо надвинут твой капюшон, и все будут думать – обычная наркоманка. А к ночи подъедет скорая и зафиксирует смерть от внутреннего кровоизлияния… О-о-о, девяточка зашевелилась, – мимо по дороге проносится девятка и быстро ныряет в сторону. – Так… Там уже сзади не таджикская молодежь сидит, а тот в кепочке, которого я тебе показывал. Там сзади – взрослые русские дяди. Этим ничего не стоит пробить номера машины и подстеречь в подъезде… Тогда идем ва-банк. Лучший способ защиты – это нападение.

– Показать им, что мы ни х… не боимся? – нервно спрашивает Мария.

– Машунь, – Денис вынимает из кармана паспорт и права, отдает жене, – рискуем крепко. Я тебе оставляю документы. Садись за руль и никому не открывай. Твоя скорая, Марин, была нам совсем не в кассу. Какой наркоман будет другому наркоману скорую вызывать?

«Этот, наверное, труп»

На плечах Ленина – чернокрылые птицы. Закат отсюда в часе пути. В стороне под деревьями толпятся люди, сейчас их раза в три больше, чем днем. Походка Дениса становится разболтанной. Его качает. Мы заходим под деревья. Сейчас здесь человек сто мужчин разного возраста. На нас оборачиваются.

– Кто мою с-сеструху на два пакетика кинул?! – ревет Денис. – Кто?!

На нас безучастно смотрят. Некоторые пожимают плечами.

– Вот – моя с-сестра! – продолжает кричать Денис. – Ее мужа кумарит, как волк-а-а!

– Че, возьми по пятьсот тогда, – приближается к нам высокий молодой человек и оглядывает нас с Денисом равнодушными глазами.

– Не бери, – говорит другой, которому на вид лет шестнадцать. – Не бери за пятьсот, это фигня. Сейчас по двести пятьдесят вынесут. Только что выносили. Разобрали все. Я тоже не успел.

– Не успел? – радостно переспрашивает Денис. – Гы-гы-гы, а я сейчас тут весь парк заблюю.

– А че раньше не пришли? – спрашивает его парень.

– То менты пасутся, то… Кха-кха, – Денис перегибается, схватившись рукой за живот. Открывает рот в спазме. – Кха-а-а…

Оборачивается таджик, до этого стоявший к нам спиной. Из его улыбки выглядывает золотой зуб. Пространство разрывает пронзительный гудок приближающейся электрички.

– К д-дереву, – цедит Денис, подтягивая меня. – Быстро к дереву…

Он ставит меня к ближайшему дереву спиной. Сам встает тоже спиной к другому боку ствола и, согнувшись в три погибели, ревет: «А-а-а! Арг-х-а-а-а!»

– Упх, уп-ху, – сплевывает, не выпуская мою руку.

Проходит электричка, земля передает ее дрожь стволу. Над головой птица свистит глухо, как из глубокого затхлого дупла.

– Стой, не сходи с места, – шепотом произносит Денис. – По крайней мере, так мы не подставляем спину, и нам не нужно постоянно оглядываться… Вон тот, видишь, молодой, который за пятьсот предлагал. Он видит, что меня кумарит, и не сводит с меня глаз, надеясь продать. Сука… Я б тебе при случае нос сломал. Паразитирует на паразитах.

– У тебя хорошо получается притворяться, – говорю я.

– Это была реальная рвота – от напряжения… Тут видела, как молодые наркоманы проявляют солидарность? Он мне сказал – не бери за пятьсот, там фигня. У него поводок уже укорачивается, его время подходит, он это чувствует, и проявляет жалость к другим – таким же… Уа-а-а! – снова перегибается Денис.

– Ну, давай за пятьсот, – зло цедит голубоглазый, подходя близко к нам.

– Сказано – нет! – отвечаю я, и он, еще раз злобно зыркнув, отходит.

– Ему очень нужны наши пятьсот рублей, – шепчет Денис.

В нескольких метрах от дерева, под которым мы стоим, лежит человек без обуви. Его ноги соединены в пятках и далеко разведены в носках. Руки сложены на животе.

– Этот, наверное, труп, – говорит Денис, перехватив мой взгляд. – Близко к нему не подходи… Ты не представляешь, что происходит с телом в тот момент, когда начинается прием. Сердце останавливается, кровь теряет свои свойства, и оно не может ее качать. Отек легких. Отказывают почки… Ну что ж, – окидывает он взглядом лежащего, – Сотона собирает свою жатву.

– Мне странно, что все это происходит в центре Москвы, недалеко от входа в метро, – говорю я, и стоит мне подать голос, как из-под моих ног взлетает дрозд, прятавшийся под стволом, и, перелетев короткую дистанцию, садится на куст волчьей ягоды. Здесь до залысин вытоптана трава, сюда не проникает свет. Здесь каждый одаривает каждого тревожным выжидающим взглядом. Здесь только птицы ничего не боятся, и когда очередная выпрыгивает у меня из-под ног с визгом, мне начинает казаться – черные птицы и есть верхние, ближайшие слуги Сотоны.

Солнце сбрасывает последние лучи, выбивает оранжевую махровость из цветов, но тут, на лысом пригорке, где в этот самый момент происходит естественный отбор современной цивилизации, светлее не становится. Спины собравшихся одновременно и сгорблены, и напряжены – они готовы покорно ждать, сколько придется, но и в ту же секунду сорваться, как только за решеткой мелькнет фиолетовый пакетик.

Трубит новая электричка. Ее гудок веревкой цепляется за макушки деревьев и за лысую голову Ленина и долго пронзительно тянет за собой, словно хочет вырвать это место из тела Москвы и утянуть по железнодорожному полотну.

– Мы слишком долго ждем, – говорит Денис. – Они давно должны были вынести… Сначала на место каждые двадцать минут заходят два аудитора – смотрят, все ли безопасно, дают сигнал, тогда появляется таджик.

– Они – аудиторы – сейчас здесь?

– Не знаю. Они не светятся. Выглядят, как обычные прохожие. Боюсь, что причина такой длительной задержки – это мы…

– То есть нас заметили и решили не выносить товар?

– Скорее всего, так. Слишком долго не выносят. Но, может, они просто держат паузу, ждут, пока соберется достаточно народу, чтобы пушер пришел, сразу все раздал и быстро ушел.

За забором происходит оживление. Пространство меняется – люди в едином порыве срываются с мест и звериным бегом несутся к забору. Они выпрыгивают из-за кустов, из-за деревьев. Их много, в два раза больше, чем я думала. Срывается с места и Денис, утягивая меня за собой. Смешавшись с толпой, мы бежим. Добежавшие первыми повисают на прутьях забора, забираются по ним вверх, протягивают в щели руки. Они похожи на зверей зоопарка, которым долго не выносили еду.

– А теперь представь, – успевает процедить мне в ухо Денис, – что в этой толпе тебе придется искать своего ребенка.

– Порожняк, – оттесняют нас назад подростки с опухшими лицами. – Никого нет.

– Короче, все из-за нас, – шепчет Денис. – Быстро к дереву, оттуда – к машине и валим. Будь готова – нам сейчас придется совершить пробежку.

Дорогу нам преграждают люди из зеленой девятки. Спиной я, за час привыкшая чувствовать древесную кору, теперь чувствую пустоту. Двое смотрят на нас, улыбаются. Руки держат в карманах. Я снимаю капюшон. Потная рука Дениса напрягается.

– Нам пора, – говорит он.

Мы поворачиваемся и медленно сходим с лысого пятака. Оборачиваюсь. Двое пока не трогаются с места. Миновав крест, мы почти бежим. Я снова оборачиваюсь. Двое не спеша идут за нами.

– Это верхние? – спрашиваю Дениса.

– Вряд ли. Но и не самые нижние. Не стоило нам недооценивать их. Короче, пока мы отсюда не свалим, они товар не вынесут.

Захлопываем за собой дверцы машины. Трогаемся. Медленно выруливает все та же девятка.

– Мы сейчас от них оторвемся, но придется менять номера, – говорит Денис, и, пока машина медленно едет мимо газона, мимо креста и белой тумбы, на которой написано «От Москвы две версты», картинка меняется. Кажется, стоило нам сесть в машину, пристегнуть ремни, как адское место исчезло, уехало прицепом к последней электричке. Остался только Ленин, надменно смотрящий вдаль.

– Есть один очень простой способ решить проблему наркомании, – говорит Денис. – Надо начать относиться к наркоманам, как к нашим детям, которые чем-то заболели. И все.

(с) Марина Ахмедова

ссылка на ютуб