Уже несколько лет я пользуюсь сайтом РЖД для покупки билетов. Изредка бывают накладки, но в целом сайт работает. Это удобно. Заплатил карточкой и распечатал билет на вокзале. А на некоторые направления даже распечатывать не надо, достаточно показать паспорт проводнику.


А вот недавно я наткнулся на обсуждения этой системы в фейсбуке. "Система сбоит". "Билеты негде распечатать". "Потратил уйму времени". Дальше они пустились в рассуждения о том, как это продумано на западе и куда катится эта страна. И вот все эти критики системы невыносимо страдают. Я же продолжаю пользоваться этой системой. Нормально работает.

Я это к чему? Система одна, а реакция на нее диаметрально противоположная. Вот, к примеру, еще одна фишка РЖД:
http://www.facebook.com/media/set/?set=a.411248575587799.96665.389658514413472&type=1
Началась масштабная реконструкция вокзалов, в рамках которой на Павелецком открыты сетевые рестораны. Это реально круто. Потому что не всегда знаешь, где в последний момент сожрать что-то не гастритное и воткнуть в вай-фай.

И вот что удивительно, тут же нашлись критики. Одним не нравится марка ресторана, другим кажется, что это "попил" какого-то бабла. Я офигеваю. Вот есть что-то: как минимум нейтральное, как максимум хорошее. Оппозиционно же настроенные товарищи мозг выедят, доказывая как это плохо.

— ... И сорвал торжественное открытие дворца бракосочетаний. Затем, на развалинах часовни...
— Простите, а что, часовню тоже я развалил?
— Нет, это было до вас, в XIV веке.

Никто же не спорит, что иногда срывают торжественное открытие дворца бракосочетаний. Но в разрушении часовни зачем постоянно обвинять?

Даниил Гранин. Мой лейтенант

Александр Кабаков, Евгений Попов. Аксенов

Владимир Маканин. Две сестры и Кандинский

Валерий Попов. Плясать досмерти

У меня остались четыре книжки, как нетрудно заметить, мэтров и полумэтров, про которые я писать подробно не буду, потому что хвалить там, за одним исключением, особо нечего, а ругать я не хочу – для того, чтобы заниматься иконоборчеством, надо либо сидеть на окладе, либо быть идиотом. Так, кое-что по верхам:

Книга Попова В. – это семейные воспоминания, трагические и очень скучные, потому что автор счел, судя по всему, что тема жизни не требует каких-то особенных трудов по систематизации языка, которым это все рассказывается. Тон повествования возвышенно-бытовой, очень все грустно и всех жалко. Как всегда.

Маканинский психологический очерк по мотивациям людей постперестроечной эпохи – как всегда у Маканина, в высшей степени драматическое повествование, в котором люди, не существующие в природе, говорят языком, которым никакие люди, ни существующие, ни несуществующие, не говорят. Ситуация осложнена еще и тем, что в книге имеется настойчивое проникновение в «психологию любящей женщины», что для меня нож вострый – я это у Тургенева еле переношу, что уж про Маканина.

Диалоги Кабакова и Попова Е. об Аксенове – огромная, на пятьсот страниц, беспардонная авантюра, взявшаяся из неистребимого представления интеллигенции о том, что любой ее чих имеет для сего мира непреходящее значение. Это именно то убеждение, в силу которого любая редакция издания, претендующего на «культурность», от опенспейса и перенявшей эстафету Кольты до РЖ, немедленно обрастает «дневниками редакции», «одним днем нашего корреспондента», круглыми столами по проблемам обустройства России и прочей хуйней, призванной продемонстрировать читателю лексикон авторов означенного издания. Внятного ответа на то, кто первым и почему решил, что бакланство и калякание между собой людей, не являющихся светочами региональной мысли, будет интересно широкой публике, я еще ни разу не получил, нет его и в книге про Аксенова. А между тем, даже «авторские блоги» уже успели всех заебать, можно было хотя бы по этому поводу задуматься.

Наконец, военные мемуары Гранина очень хороши – несмотря на весьма слабую их структурированность, постоянные хронологические скачки и налет временами раздражающей литературности, они сделаны человеком умным, профессиональным и, главное, понимающим все то, что он видел и о чем пишет. Основная их мысль – не шибко оригинальная, но не менее оттого важная – в том, что государство и обычный человек – это два враждебных друг другу субъекта, что интересы государства находятся всегда в прямом противоречии с интересами обычного человека, и война это только наглядно выявляет. Причем, что важно, Гранин нигде не скатывается на нынешний ультралиберализм, хотя советскую власть не шибко любит – и ему есть за что. По силе впечатления это все не сравнится, наверное, с повестями Бакланова или Быкова (Василя, само собой), но по тоске и тому безвыходному ужасу, который преследует всякого человека, вдруг обнаружившего, что в мире нет никакой высшей правды, которая бы его существование оправдала или хотя бы гарантировала - несомненно, это все превзойдёт.

Так что вот. Несколько общих соображений напоследок.

Из всего прочитанного я бы, что называется, оставил «Мэбэт», «Женщин Лазаря», Элтанг и Гранина – это вот книжки, не только написанные людьми, понимающими избранную профессию, но и дающие себе труд подняться до обобщений, без которых большая литература не существует и существовать не будет – именно они, а не «правда жизни», «стиль», «язык» и так далее, отделяют художественную литературу от ЖЗЛ, эссе и лирических блоггерских надрачиваний на свою безутешную судьбу. Образ выше мысли, это правда, однако это имеет отношение только к образу, встроенному в цельную знаковую систему, в противном случае это все будет напоминать портреты Сталина на лобовом стекле дальнобойщиков. Лучшая книга тут, по моему мнению, «Мэбэт», но приз (если уж о нем вспоминать) я бы отдал «Женщинам Лазаря», потому что это такая безошибочно «призовая» книга – с широким охватом, хорошей оптикой и сильным нахрапом. Хотя, повторюсь, если бы призы давали за литературу, а не за «значение» - то рядом с повестью Григоренко ставить было бы нечего.

Во-вторых – изо всех видов искусства для нас по-прежнему важнейшим является то, в котором можно показать сложный внутренний мир его автора. Почти никого из представленных на соискание ничего, кроме персонально них, не интересует. Прилепин еще пытается изобразить, что его занимает судьба Родины – но это это у него гормональное, достаточно прочитать его политические выступления, чтобы заметить, что он от себя и своего сурового мужского голоса в них получает особенное удовольствие.

В-третьих, я бы не сказал, что четыре приличные книги из четырнадцати – это какой-то особенно позорный результат. Нет, нормально.

В-четвертых, то, что из этих четырех книг ни одна не может претендовать на премию выше внутримосковской – вот это очень грустно.

В-пятых – это потому, что во-вторых. Что бы там ни говорили адепты «малого мира», «художественной детали», «правды жизни» и прочего гришковца – ни хуя никому за пределами семьи не интересен внутренний мир отдельного человека. Просто потому, что внутренний мир отдельного человека - вещь не шибко оригинальная, он у всех плюс-минус один и тот же. Увлекательным это все становится только тогда, когда частные миры вступают между собой во взаимодействие. Накапливаются статистические погрешности, мелочи обращаются в причины, а частности - в законы, и меняют ход истории и мысли.

Еще одна прогулка вдоль Темзы (из той же точки, что когда-то, но вверх по течению, чуть больше 27 км).




Старые очистные сооружения, на месте которых планируют построить жилой комплекс:




Почтальон:




Thames Ditton Marina:




Все плавстредства должны быть зарегистрированы (сделать это можно у смотрителя ближайшего шлюза — £32 в год за безмоторную лодку, и от £83.30 и больше за моторную, в зависимости от размеров):




Банкомат с телефоном (странная идея — не помню, когда последний раз видел в этой стране человека, использующего таксофон):




Тут мне пришлось сделать крюк, так как дома вплотную подходят к воде и этот отрезок южного берега Темзы — сплошная частная территория.




Паб Ye Olde Swan (какая-то его часть вроде как сохранилась еще с XIII века):




На маленький островок Thames Ditton Island ведет пешеходный мостик:




...с калиткой, запертой на кодовый замок, а также с камерами наблюдения вокруг:




В одном из домов снимает комнату коллега-бельгиец, к которому мы летом заходили в гости.




Поскольку остров пешеходный, машину ему приходится парковать в деревне Thames Ditton (слева на картинке из гуглокарт):




Дворец Хэмптон Корт — бывшая загородная резиденция английских королей (я все никак не соберусь написать про него отдельно):




Одноименный мост, открытый в 1933 году:




Шлюз Molesey Lock:




Плавучие дома у Tagg's Island:






Архитектура строений на этом участке Темзы довольно разнообразна. Какие-то портово-складские здания:




Церкви:




Дворцы:




Низенькие домики дачного типа:




Хорошие большие особняки:




В основном преобладают одноэтажные постройки, почти везде припаркованы катера — основное средство передвижения по реке.




Местные жители выгуливают детей и собак, а также катаются на велосипедах:




Очередной шлюз — Sunbury Lock:




Указатель тропы Thames Path:




Реконструкцию моста Уолтон планируют закончить к лету 2013 года:




На небольшом островке недалеко от Шеппертонского шлюза находится мрачного вида особняк, к которому ведет отдельный мостик:




Это Eyot House, в котором когда-то жил Ричард Д'Ойли-Карт, основатель театра и отеля «Савой» (того самого, что на Стрэнде рядом с Чаринг-Кроссом). Дом показался мне заброшенным, в интернетах пишут, что в 1950-х там была гостиница, а сейчас по этому адресу зарегистрирована контора, занимающаяся прокатом и обслуживанием катеров.




Здесь с южной стороны впадает река Вэй, а тропа продолжается уже по северному берегу Темзы.




На ту сторону ходит паром, но не регулярно, а «по требованию».




Позвонил в колокол:




На том берегу откуда-то вышел дедушка-паромщик, завел лодку и двинулся навстречу:




Переправа обходится в 2 фунта с человека.




...с велосипедом — в полтора раза дороже:




Указатель велорасстояний:




Окраины городка Шеппертон:








Chertsey Bridge (1785):




Унылый, но функциональный мост трассы М3:




Отвалившаяся табличка, вполне подходящая для декораций дешевого фильма ужасов:




Тряпки жгут, смеются:




Дом на сваях:




Тут уже стало смеркаться (ненавижу зимнее время, в четыре уже темно) и я спрятал камеру. До самих Пятен-на-Темзе пейзажи практически не менялись — река и домики, разве что потом вместо особняков появились более унылые многоэтажки.

Gif your butt (!) over to Animal Gifs for MOAR cyoot and funneh on loop!

Submitted by: Unknown

Tagged: gif , tired , sleep , Cats , sleepy , fall Share on Facebook

Thirteen years ago, photographer Miyoko Ihara began photographing the relationship between her now 88-year-old grandmother, Misao, and her adorable kitty friend, Fukumaru. Misao discovered Fukumaru in her shed, and since then, the two have become inseparable and the very best of friends. If these photos documenting their relationship throughout the years don't make you feel all warm-and-fuzzy, then... well, let's be honest, that's not even possible. D'AAAWWWWWWWW!

LoL by: Unknown (via Miyoko Ihara)

Tagged: gif , companionship , misao , friends , humans , fukumaru , photo albums , sweet , stories , Cats , galleries Share on Facebook

Submitted by: Unknown

Tagged: feel old , comic Share on Facebook

Submitted by: Unknown

Tagged: bra , tea cups , poorly dressed Share on Facebook

В. И. Кушелевский. Материалы для медицинской географии и санитарного описания Ферганской области. Том II. — Новый Маргелан, 1891.
Мясная лавка. Ферганская обл. Начало 1900–х.

Существующие в настоящее время города в Ферганской области (по–туз. шаар) и селения (кышлак) отличаются одни от других только величиною, т. е. числом домов и более или менее обширными, изящной архитектуры, мечетями и медресе. Кроме того, в городах сосредоточены все административные учреждения, войска, и в них, кроме туземцев, проживают также русские и другие европейцы; последние в кишлаках имеют свое местопребывание лишь в исключительных случаях. По наружности города и кишлаки весьма сходны. Узген, самый древний из существующих городов Ферганы, в настоящее время превратился в незначительный кишлак, тогда как Коканд, возникший сравнительно недавно, играл в последнее время самую видную роль, как столица ханства и как один из важнейших пунктов среднеазиатской торговли. Многие из нынешних городов, как то: Ош, Стар. Маргелан, Андижан и друг., были тоже в свое время столицами и первенствовали в этой стране.

При приближении к любому городу летом или весною — представляется восхитительная картина. Видишь издали неясные контуры строений, утопающих в яркой зелени садов, среди окружающих полей, засеянных пшеницей, ячменем, рисом и прочими хлебными растениями, составляющими богатство этого земледельческого народа. Дорога, по обеим сторонам которой струятся арыки, обсажена рядом тополей, талов, тутов и других деревьев, а потому изображает собою как бы аллею, ведущую в обширный и великолепный парк, виднеющийся на горизонте.


Въезд в город Ош

Но, въехав в этот город, особенно после ненастья, приходится испытать горькое разочарование. Проезжая по узким, извилистым улицам, не видишь ни домов, ни садов, поразивших зрение издали; они скрыты за глиняными высокими заборами, тянущимися на бесконечное пространство по обеим сторонам улиц. Грязь, вонь, неряшливость, голые выпачканные ребята, закутанные в паранджу с головы до ног, словно пугалы, туземные женщины, — неприятно действуют на непривычного европейца.

Устройство всех туземных городов до того однообразное, что если кого–либо с завязанными глазами привезти в Коканд, Маргелан или Андижан, и там уже снять повязку, то он, несмотря на то, что во всех этих городах бывал десятки раз, не в состоянии будет ориентироваться, и разве какая–нибудь мечеть или базар выведут из затруднительного положения.


Сартовские дети во дворе дома. Ферганская обл. Начало 1900–х.

Куда ни устремишь свой взор, повсюду видишь только одну глину. Она составляет альфу и омегу всякого рода построек и разных домашних приспособлений. Она окружает города и кишлаки Ферганы в виде заборов, защищает крепости своими стенами, служит основанием, стенами и крышей всех домов и прочих построек. Из нее построены дворцы, мечети, надгробные памятники и верстовые знаки, из нее же обжигают горшки и прочую посуду. Она в одно и тоже время и строительный материал, и цемент, и обмазка. Из нее устраивают стойла, ясли, корыта и диваны для сидения. Вырытая ямка во дворе в этой почве служит сосудом для поения кур, другая же, побольше, — прудом для уток и гусей. Если лошадь от седла стерла спину, то ее тоже смазывают глиною; люди, при различных наружных болезнях, прибегают к тому же средству. Язвы, мокнущие лишаи и другие накожные сыпи посыпаются порошком лёсса, который, смешав с водою, употребляют и в виде мази. И это весьма удобно, так как сказанный материал имеется всегда под рукою. Требуется что–либо построить или поправить саклю, дувал и проч., все делается тут же: выкапывается яма, наливается вода, которая, смешиваясь с разрыхленной лёссовой почвой, образует глинистую массу, из которой лепят или замазывают все, что понадобится. Словом, лёсс везде и повсюду играет первенствующую роль в жизни здешнего народа. Но, при исчезновении подобных городов, для археолога не останется никаких памятников; через какое–нибудь столетие он увидит только груду глины среди той же глинистой почвы.


Коканд. Исфаринские ворота.

Некоторые туземные города были обнесены высокими зубчатыми глиняными стенами с несколькими воротами на разные стороны и окружены более или менее глубокими рвами — все это служило защитой против нападения неприятеля. В настоящее время эти стены разрушаются, так как их не поддерживают, и жители охотно убирают этот материал для удобрения своих полей. Хотя эти стены были возведены из того же лёсса, из которого состоит вся почва, но он, в течение продолжительного времени выщелачиваясь дождями от избытка поваренной соли, также, быть может, от других атмосферических влияний, приобретает свойства более плодородной почвы, нежели обыкновенный лёсс, бывший под культурой, в котором с течением времени истощился запас фосфорнокислых и углекислых солей. Администрация ничего не имеет против разрушения этих стен, так как они, помимо всей бесполезности, еще задерживают свободное течение воздуха и этим препятствуют правильной вентиляции.

Центром всякого туземного города является базар, от которого во все стороны идут длинные, кривые и довольно узкие улицы. Широкие бывают только главные, а второстепенные местами до того суживаются, что невозможно разъехаться двум встретившимся экипажам. Если в подобной улице столкнуться с арбами, ход которых 4½ аршина, то это сущее наказание. С одной арбой еще кое–как дело сладится; она берет задний ход, потом при первой возможности поворачивается, устремляется в перекрестный переулок и этим дает возможность проехать; при встрече же с несколькими арбами, дело усложняется и приходится долго иногда ждать, пока они успеют очистить дорогу. Подчас, при неловкости кучера, дело оканчивается ломкой экипажа и костей. Переулки еще уже, так что по ним возможно движение только верхом или пешком; иногда же нельзя разъехаться и двоим верховым.

Все улицы обнесены по обе стороны глинобитными дувалами (заборами), вышиною около 3½ аршин; а богатые, желающие укрыться от взоров всадника, поднявшегося на коне, окружают свои жилища и сады стенами выше 1½ сажени. За этими заборами возвышаются задние стены глиняных сакель, в которых живут туземцы с своими семьями. На улицу проделываются только узкие и низкие калитки с разными извилистыми пристройками, чтобы при открывании дверей не было видно, что делается внутри двора. Ворот нет, а потому арбы останавливаются возле калиток, загромождая собою и без того узкие улицы. Улицы немощеные и, между прочим, имеют ту особенность, что к средине понижаются, а потому после дождя или таяния снега образуется непроходимая грязь, потому что заборы, бросая тень, задерживают высыхание. Кроме того, извилистые, узкие улицы, между высокими заборами, препятствуют свободному движению воздуха, а так как в эту грязь попадают кухонные, хозяйственные отбросы и даже нечистоты, потому что туземцы весьма нецеремонны в этом отношении, то понятно, что все это гниет, распространяя вокруг вонь и миазмы. Высохшая грязь превращается в мелкую пыль, поднимающуюся на воздух, вследствие чего во время жаров и затишья над городом всегда стоит густой, пыльный туман. Эта же пыль, содержащая, между прочим, значительный процент соли и извести, раздражает глаза и дыхательные органы. Тут же на улицах, в грязи, копошатся ребятишки, приобретая этим весьма упорные хронические накожные сыпи.

Каждый город снабжается водою посредством арыков (каналов), проведенных из ближайшей горной реки. Эти каналы разделяются на бесчисленное множество ветвей и распределяются по всему городу. Каждый дом имеет свою воду, проведенную из соседнего арыка, которая, пройдя по двору, саду и огороду, направляется в соседний двор и т. д.

Высокая температура воздуха, пыль, духота и зловоние делают жизнь в центре города невыносимой, а потому всякий, имеющий возможность выбраться за город или на окраины города, переезжает туда на лето и поселяется в саду. Одни бедняки остаются коротать жизнь в течение душных дней и ночей, глотая пыль и всякие городские миазмы.

Растительности в центре города сравнительно очень мало. Сады здесь редкость, так как, по причине скученности, пространство земли, занимаемое домом и прочими угодьями, только у богатых достигает 200—300 кв. саж., а у бедных сплошь да рядом имеется около 50 кв. саж. Чем ближе к периферии города, тем меньше скученность домов, отдельные участки становятся обширнее, а сады — гуще и больше. Окраины городов состоят почти из садов, в которых поселяются зажиточные в течение всего времени, пока стоит хорошая погода, а на зиму опять перебираются в зимние помещения. Обыкновенно в сады перебираются в конце марта, как только зацветут деревья, а возвращаются в город около половины октября. Улицы на окраинах шире, чище, и вообще окраины представляют собою сравнительно здоровую часть города.

Не имеющие сада в городе перебираются иногда за город — на бахчи, где и живут в шалашах с своими семьями.

В этих переселениях из города в сады играют роль главным образом хозяйственные интересы, а не эстетика и гигиена. В апреле выводятся шелковичные черви, их надо кормить, а тутовые листья и ветви имеются в достаточном количестве только за городом, в садах: поэтому они и переселяются сами туда, соединяя полезное с приятным.

Центральный, или большой, базар (улькан базар) занимает довольно большое пространство, разделен прямыми, довольно широкими улицами и по наружности содержится довольно опрятно. Над улицами этими устроены крыши из камышовых плетенок (барданов), а в Коканде — плотная дощатая крыша. Крыши делаются для защиты от зноя и дождя, но камышовые плетенки, защищая отчасти от первого, свободно пропускают дождевую воду, вследствие чего большая часть базаров после ненастья превращается в месиво невылазной и непроездной грязи, потому что крыши дают тень и этим задерживают высыхание.

Лавки размещаются по обеим сторонам базарных улиц и обыкновенно бывают небольших размеров. В центральной части базара торговцы группируются по специальности, так, идет ряд лавок с красным товаром, ряд с готовыми халатами, мясные ряды и проч., в периферической же части базара этот порядок не соблюдается; в одном ряду находятся лавки с самым разнообразным содержимым. Около книжной лавки помещается шорник, далее приготовляют и продают пельмени в соседстве с кузницей и лавкой с сальными свечами. На полу разложены по лоточкам или просто на бумажках, ничем не покрытые: нюхательный табак, леденцы, нарезанная кусками морковь, разные лекарственные вещества, сушеные ягоды и более употребительные лакомства. При ветре зачастую табак попадает в лакомства, лекарства, в съестные продукты, на что торговцы и покупатели смотрят равнодушно.

Базар служит не только местом продажи, но и производства. Там работают в открытых помещениях, на виду у всех проходящих, кузнецы, медники, шорники, портные, сапожники и прочие ремесленники. В центральной части базара есть караван–сарай, в котором производится оптовая торговля. Хлебные и дровяные базары находятся отдельно, точно так же, как и те, на которых продаются лошади и бараны.

Необходимая принадлежность всякого, даже маленького кишлачного базара, — это чай–ханэ. Они тоже открыты, и туземцы пьют, на виду у всех, чай и курят свой кальян, занимаясь беседой. Эти чай–ханэ в базарные дни бывают переполнены посетителями.


Коканд. В туземной чайной.

При каждом почти большом базаре в Фергане есть так называемый паяклик–базар, это самая грязная часть базара, застроенная низкими маленькими саклями, навесами и лавчонками. Сакли и лавчонки имеют большею частью вместо второго этажа навесы. На паяклик–базаре, кроме курительного табаку (тамаки), с принадлежностями для курения, и нюхательного или того табаку, который туземцы кладут за щеку (нас–вай), еще продаются секретно наша, кукнар, опий, буза и другие одуряющие средства, о которых будет сказано отдельно. Тут же находятся заведения, в которых любители предаются курению и внутреннему употреблению этих средств за известную плату. Хотя администрация строго преследует как продажу, так и употребление наркотических средств, но тем не менее они производятся тайно и до сего времени. Рядом с этими заведениями находятся всевозможные притоны для бродяг и воришек, а также вертепы разврата. Словом, эта часть базара напоминает нам известные кварталы в больших европейских городах, в которых проживают подонки общества.

Все лавки на базаре бывают открыты только в базарные дни, а в остальное время большая часть их закрыта, за исключением мясных и с прочими съестными припасами. С закатом солнца туземные лавки закрываются и ночью не торгуют. Кроме главного базара, в больших городах находится еще несколько второстепенных по окраинам города, на которых продаются по преимуществу жизненные продукты и некоторая мелочь.

В городах и кишлаках сакли и прочие постройки делаются каркасные. Они своебразной архитектуры, строятся прямо на почве, без фундамента, и состоят из одного или двух рядов столбов, между которыми выводятся стены из высушенных комков глины, замазанных внутри и снаружи тоже глиною, смешанною с саманом (мелко изрубленной соломой). Крыши особого устройства, плоские, нераздельные с потолком, покрыты тоже глиною.


Киргизская семья на базаре в Оше

Гигиеническая обстановка больших туземных городов, вообще, весьма неудовлетворительная. В базарные дни стекается масса людей пеших и конных из всех окрестных кишлаков, которые толпятся в течение дня на базаре. Следы пребывания нескольких тысяч лошадей и баранов, а также все помои с различными отбросами, выливаемые с самым искренним простодушием тут же на улицу, должны образовать с каждым разом все более и более толстый слой навозного удобрения, которое в крытых улицах базара делает воздух негодным для дыхания. Он пропитывается своебразным, удушливым запахом и, конечно, содержит массу органических разложений. Значительно больше воздуха загрязняется вода, которая, циркулируя в этих местах по арыкам, выщелачивает из почвы продукты органических разложений и, несмотря на это, употребляется туземцами для питья в сыром виде, без всякой очистки и фильтрации.

Отхожие места, как частные, так и общественные, никогда не очищаются, и о вывозе нечистот туземцы не помышляли. Устроены они большею частью по персидскому образцу и состоят из весьма глубоких ям или мертвых колодцев. Ямы эти никогда не очищаются, а когда наполнятся, то засыпаются землей, рядом же с засыпанной устраивается новая отхожая яма. При подобном устройстве жидкие выделения уходят в почву, а твердые, при отсутствии жидкости, подвергаются меньшему разложению, так что зловоние из туземных отхожих мест не столь значительное, как можно было бы ожидать. Хотя земля, примешиваемая к экскрементам при засыпании ям, дезинфекцирует их до известной степени, но, при существовании некоторых городов Ферганы в течение тысячелетий, вся почва под ними должна была пропитаться экскрементами, и, вероятно, в этих городах нет точки, на которой когда–нибудь не было расположено отхожее место.

В таком же положении эти города находятся и относительно кладбищ, так как у туземцев всегда существовал обычай устраивать кладбища в городской черте и даже в самых центральных частях города. Следовательно, в каждом из древних городов Ферганы погребены миллионы трупов на всем протяжении площади, занимаемой этим городом. Каждый клочок земли подобного города насыщен продуктами трупного разложения, потому что на каждом клочке когда–нибудь существовало кладбище. <…>

В некоторых городах трупы зарывались глубоко, но в Коканде при высокой подпочвенной воде невозможно было углублять могильных ям, и мертвые тела хоронились почти на земной поверхности, делая только над ними глинобитные стены и своды. Русская администрация запретила хоронить в черте города, и для кладбища отведено место за городом, но так как Фергана находится под владычеством России всего 14 лет, вопрос относительно кладбищ поднят был не сейчас по завоевании, а кроме того, в некоторых местах и теперь тайно продолжают хоронить на старых кладбищах, то, по моему мнению, туземные городские кладбища и по настоящее время не потеряли еще вредного влияния на здоровье жителей.

Городские арыки циркулируют не только мимо старых кладбищ, но зачастую возле самых свежих могил. Атмосферные осадки, падающие на могилы, расположенные на холмах, стекают в те же арыки непосредственно или просачиваясь сквозь почву, унося с собою растворимые части продуктов трупного разложения, которыми насыщается вода этих арыков. Легко составить себе понятие о качестве воды в арыках, которая пройдет через весь город, мимо кладбищ, боень, базара, общественных ретирад и тому подобных мест, а между тем эту воду употребляют для питья в сыром виде.

Туркестанским окружным военно–медицинским инспектором тайным советником Суворовым был возбужден вопрос, на каком расстоянии должны находиться от отхожих мест главные арыки, из которых берется вода для питья и приготовления пищи. Военно–медицинский ученый комитет, в заседании своем 5 декабря 1885 г., согласно с мнением по этому делу члена профессора Доброславина, пришел к заключению, что близость расположения выгребных ям от арыка, снабжающего водою, при высоком стоянии содержимого ям во время дождей или в жаркое время при образовании трещин в почве, может подать повод к просачиванию жидких и газообразных продуктов разложения содержимого этих ям в воду арыка и служить причиною заболевания брюшным тифом людей, употреблявших эту воду для питья и приготовления пищи. Расстояние, на котором могут находиться выгребные ямы от арыков, по мнению комитета, должно быть не менее 15 сажен.

Это положение возможно применить только в русских кварталах города, и то в общественных зданиях, что же касается до туземных, в скученных частях города, то оно немыслимо. Было упомянуто, что на площади в 50 кв. саж. расположены иногда сакля, ретирад, разные хозяйственные постройки, и тут же протекает арык. Куда отнести все это, когда рядом помещается такой же бедняк, за ним другой и т. д.

Следует еще заметить, что бойни, красильни, кожевенные заводы и прочие кустарные производства находятся тоже в самом городе, и в них не устроено никаких целесообразных приспособлений. Бойни начали строить только в последнее время, а раньше скот убивался на частных дворах или где заблагорассудилось. Все отбросы, кровь и проч. гниют в ямах, заражая окрестный воздух, или спускаются в те же арыки.

Много еще вредных влияний встречается в частной домашней жизни туземцев, но об них будет сказано в своем месте. Из этого же краткого обзора можно составить весьма ясное понятие, в каком печальном положении находится общественная гигиена среди туземного населения. Только стихийные силы в виде дождя или ветра, в связи с самоочистительною способностью почвы, представляют собою единственные моменты, содействующие периодической ассенизации этих городов. Этиологические моменты, зависящие от естественных условий почвы и воды, ничтожны в сравнении с теми губительными влияниями, порождаемыми зараженным воздухом и водою, и которые созданы непониманием и небрежностью самих жителей. Администрация старается вводить правила согласно требованиям закона и современной гигиены, но это весьма туго прививается, потому что приходится бороться с невежеством массы народа, искони веков привыкшему к известной обстановке и своим порядкам. Они наружно преклоняются перед распоряжением начальства и нисколько не прекословят, но втихомолку действуют по–прежнему. Распространение и привитие между ними целесообразных санитарных мер удастся лишь тогда, когда они освободятся от оков рутины и эмпиризма, проникнутся убеждением в неоспоримой пользе этих мероприятий и поймут, что громадные потери здоровья и жизней, которым они подвергались во все времена от злокачественных и опустошительных эпидемий и различных болезней, зависели главным образом от заражения воздуха и воды, а не от каких–либо таинственных и неведомых сил, но для этого потребуется еще много времени. Среди мусульманского народонаселения, кроме невежества, еще так сильно развит фатализм, что не скоро оно освободится из–под его влияния, а между тем он становится нам поперек дороги, когда нужно принимать соответствующие меры для прекращения развития и распространения разного рода болезней.

Кишлаки, как уже было сказано, такого же устройства, как и города, только в них меньше домов; преобладающие размеры кишлаков колеблятся между 50—100 дворов. В кишлаках свободного места больше, а потому жителям нет надобности так тесниться, как они вынуждены в больших городах. Улицы здесь шире, садов больше, дворы обширнее, вода и почва не столь загрязнены, вследствие чего и воздух чище городского. Большие кишлаки тоже имеют базары, но они гораздо меньше городских, стечете народа не столь значительное, и притом, оставаясь в продолжение недели совершено пустыми, успевают просохнуть и проветриться.

В кишлаках не везде устраиваются отхожие места по образцу городских, иногда их вовсе нет, а естественной надобности удовлетворяют где–нибудь в укромном уголке, на куче навоза, который вывозится на поля; если при этом соблюдается аккуратность в вывозе, то, пожалуй, подобные ретирады менее вредны, нежели городские.

Боень в кишлаках вовсе нет, и скот убивается жителями в своих дворах.

Кладбища устраиваются среди селения точно так же, как и в городах.

Вообще, в небольших кишлаках гигиенические условия несравненно лучше, нежели в больших, многолюдных городах. В этом отношении особенно славятся кишлаки, расположенные в предгорьях, где воздух чистый, свежий, вода получается из первых рук, холодной, незагрязненной.


Рисовые поля у Джелалабада. Ферганская обл.

Колен, Лаверан и Лейе говорят, что перемежающиеся лихорадки суть болезни деревень; в наиболее нездоровых местностях города составляют истинные убежища против малярии [Опыт выяснения этиологии малярии при работах с землей вообще и в частности при кирпичном производстве в Усть–Ижоре. В. Е. Эмме. (В. мед. журнал).]; в Фергане приходится наблюдать совершенно противоположное явление. Здешние города представляют собою настоящие малярийные очаги, а небольшие кишлаки, если они не лежат в соседстве болот и рисовых полей, отличаются лучшими условиями в этом отношении. Согласовать эти противоречия весьма легко. Вышеупомянутые авторы говорят относительно европейских городов, которые нисколько не похожи на среднеазиатские, а в особенности на ферганские; в здешних городах имеются все условия для интенсивного развития малярии. Богатая растительность, обилие воды и жаркий климат способствуют развитию миазмы, а кривые, узкие улицы и дворы, обнесенные высокими непроницаемыми заборами, затрудняют свободное движение воздуха, вследствие чего способствуют этой миазме скопляться в известных местах в неимоверно значительном количестве.

По присоединении Кокандского ханства к Российской Империи, некоторые из туземных городов стали уездными городами Ферганской области, которых в настоящее время пять: Маргелан, Коканд, Наманган, Андижан и Ош.

Why is this moon shaped like a smooth egg?

Андрей Дмитриев. «Крестьянин и тинейджер»

Мне, если честно, немного неловко за все ниженаписанное по двум причинам: во-первых, судя по тому, что небольшая эта книжка сочинялась пять лет, и судя по ее кое-каким фразам и интонациям, она – своего рода credo автора; во-вторых же, все нижесказанное может показаться продолжением моего предыдущего выступления, за что приношу извинения. Теперь же, показав, что я человек с совестью, продолжаю.

По всем приметам, это нравоучительный воспитательный роман, из тех, что именуются «романами взросления». Сюжета, как полагается в таких случаях, нет, все, что заменяет его, легко уложить в одно предложение: повесть эта о том, как некоему жителю очень депрессивной среднерусской деревни, непьющему унылому мужику скинули на время пожить косящего от армии московского мальчика-полумажора, как они, эти вот самые крестьянин и тинейждер, уживались и что по итогу этого уживания поняли.

Из данного синопсиса можно произвести очень много разных хороших вещей; проблема данной книги в том, что она не производит из него решительно ничего – все происходящее тут так и остается в рамках формального перечня, не выливаясь (хотя автор старается) ни в какое-то обобщение, ни в боле-менее убедительный социальный анализ. Чисто техническая причина этого прокола лежит на поверхности – весь роман, в сущности, состоит из череды очень длинных (а по меркам того, что книга, как я уже сказал, очень небольшая – так и неприлично длинных) описаний. То есть, буквально – история о том, как тинейджер пытался позвонить своей, гм, девушке, занимает тут больше десяти страниц и вся, абсолютно вся, состоит из перечисления банальных телодвижений – взял телефон, нажал на кнопку, отложил телефон, пошел по улице, немотивированно залупился на быдло (очень странная сцена) – да каких-то списком идущих названий улиц, примет пейзажа и легких покушений на поток сознания. Сказать, что все это очень быстро наскучивает - значит ничего не сказать.

Если копать чуть глубже, то выйдет вот что: Дмитриева во всех аннотациях называют стилистом. Мне кажется, он и сам в это верит. Он, между тем, никакой не стилист, а просто человек с очень хорошим (нет, серьезно) русским литературным языком. Первые пятьдесят страниц книги прочитываются с радостной легкостью – ну надо же, вот же как здорово, прямо как с хорошим человеком поговорил. Потом оказывается, что русский литературный язык это далеко не все, чем жива литература; потом оказывается, что это вообще не повод литературой заниматься; а меж тем, автор этого упорно не замечает и плетет словеса. По итогу выходит ощущение дико раздутого текста – при том, повторюсь в третий раз, что в книге 320 страниц крупным шрифтом. Этот эффект очень хорошо наблюдать на людях, которые от рождения наделены, что называется, подвешенным языком – они умеют молоть так весело и складно, что первое время кажутся буквально талантами и интеллектуалами; потом оказывается, что кроме телепания языком, они ни на что не способны. И от них начинает болеть голова. Субъект языка все-таки не слова, а мысли; так вот, тут их очень немного.

А те, что есть, к сожалению, очень быстро вызывают дикую тоску. Весь конфликт тут стоит на том набившем уже оскомину наблюдении, что крестьяне живут жизнью естественной, а интели – мнимой и вымышленной. Крестьяне говорят плохо, но точно, а интели – много, красиво, но ни о чем и очень неуклюже. Все это тут проиллюстрировано прямой речью, а также изобильным цитированием писем и записок героев, часть из которых стилизована просто замечательно – ну так, еще раз повторю, с языком у Дмитриева все хорошо. Со всем остальным не очень.

И в первую очередь у него очевидно плохо с ощущением времени. Ожидать в две тыщи одиннадцатом году (год публикации романа), что тебе подсунут очередной плач обманутого ходом истории либерального интеллигента – трудно; а между тем, книга доходит ровно до той точки, когда этот плач произносится вслух, устами одного побочного героя - натурально, с проклятиями телевизору, мыльным операм и власти (заканчивается книга, кстати, длинным описанием плача простых русских баб по своей помершей подруге, что есть очевидная антиномия интелевским страданиям, лобовая и очень ходульная).

Для того, чтобы отыскать выход из этого печального положения, автор предпринимает своего рода сравнительный анализ двух жизнеописаний: интеллигентского и крестьянского. В книге параллельно развиваются две жизненные истории, которые предсказуемо выливаются в сопоставление историй любовных. Крестьянин страдает по своей бывшей невесте, которую он когда-то оскорбил насилием, тинейджер страдает по какой-то довольно неубедительно сконструированной даме, старше его, занимающейся продажей «из рук в руки» и бывшей любовницы пожилого биохимика (это вот он и произносит монолог обманутого либерала в конце), которая ведет себя по отношению к юнцу так поучительно и нагло, что остается только вспоминать всю попсу насчет Эдипова комплекса и ждать, что дама парня либо наебет и сбросит под поезд, либо разведет его на бабло. Крестьянская любовь выглядит поинтереснее интелевской – она хоть и откровенно сконструированная по лекалам прозы деревенщиков, но в ней есть хотя бы какое-то биение испуга перед зримой правдой повседневности. Тогда как любовь тинейджера уныла, поучительна, скучно и многословно изложена и кроме того, в двух случаях сбивается на длинное описание половой ебли. Я вот, грешным делом, тут в очередной раз задался вопросом - что заставляет людей писать целые абзацы про еблю, одними и теми же словами, в одной и той же последовательности, с непременным упоминаем «пухлых губ» и маленьких сисек (больше сиськи, видимо, считаются плебейством и уделом дамских романов) и с одной и той же уверенностью, что ебля – дело всем по нраву, лишним не будет, самый простой способ разжалобить читателя? Что они надеются выжать из этого измученного лимона под названием «секс»? духовность, что ли?

Об уровне правдоподобия в книге можно судить по тому факту, что отец тинейждера, который по всем косвенным признакам является олигархом на майбахе, во-первых, не способен устроить сына в хорошую школу – его все посылают – а во-вторых, отмазать от армии. Психологические детали немногим убедительнее – я, например, с трудом представляю себе человека, который собирается писать книжку о Суворове и рассуждает об интернете, но не знает слова «фенолог». То есть, в жизни такое бывает, само собой, а вот на самом деле – нет. В целом, все это производит впечатление сборки паззла с помощью ножниц и клея: что не полезет, то подровняем. Паззл, натурально, выглядит по итогам как детская аппликация – а книга как труд по созданию «художественной реальности» по рецептам сценарных курсов. Дмитриев – сценарист, возможно, в этом причина.

Мне, однако, кажется, что дело в другом, и объяснение всем вышеприведенным казусам одно, очень простое и печальное: в книге нет разных людей. В книге действуют ипостаси одного-единственного человека – вот этого самого обиженного либерального интеллигента. Все они – и крестьянин, и тинейджер, и отец его, и девушка его – все они представляют из себя тип раздавленного обстоятельствами, неловкого и отчужденного от быта и рода человека, который только и является единственным предметом интереса нашей «творческой части общества». Просто потому, что этот человек и есть она. И именно потому книга не работает вообще, она пуста, как пуста всякая продукция очень сильно огорченного жизнью человека. Она, по сути, либеральный манифест – ровно такой же анемичный и лишенный содержания, как и все либеральные манифесты, не изменившиеся ни на букву с тех пор, как их растер в пыль Щедрин. То есть, Дмитриев, судя по всему, хотел написать книгу о том, как интеллигенция не понимает народ; беда случилась тогда, когда оказалось, что Дмитриев этот народ и сам не очень понимает, отчего вписывает в текст какие-то загадочные шарады, призванные подтолкнуть, что ли, читательскую мысль в том направлении, которое сам автор различает плохо. Так, крестьянин тут – старообрядец, в конце книги выясняется, что его зовут Абакум, образованный тинейджер, думая о нем, полагает, что «имя Аввакума ему уж точно ничего не говорит»: намек очень прозрачный, но решительно непонятно, что из него читатель должен произвести для себя.

Есть тут и еще какие-то досадные вещи, но у всех этих промахов генезис один: неловкость растерянного человека. Дмитриев много перечисляет тут каких-то реалий – названия московских улиц, станций метро, какие-то сетевые присказки, даже неловко торчащие слова «Живой Журнал» тут есть; все это стоит кое-как, криво и боком; возникает ощущение, что все это пишет человек, кое-как, по складам, атласам, телефонным книгам и записям в сети, выучившийся современной жизни, выучивший какие-то слова типа «тинейджер», «ЖЖ», «круто» и теперь пытающийся применить свои знания на практике. К сожалению, наша, гм, «творческая интеллигенция» почти всегда выглядит именно так – люди, удивительно непрофессионально живущие, дилетанты по отношению к жизни, все слова и дела которых выглядят как заученная по бумажке, но совершенно непонятная в сердце галиматья.

И, конечно, в свете всего сказанного финальная могильная плита ложится, когда, на последних абзацах, выясняется, что косящий от армии мажор в армию-таки пошел, и это и есть ответ автора на все плохо заданные им самим себе вопросы. В армию, в школу жизни. Если, прощу прощения, это и есть ответ нашего мыслящего класса на, еще раз прошу прощения, вызовы времени – то лучше их не спрашивать ни о чем; если экзистенциальный и исторический кризис интеллигенции может разрешить только место на броне танка – то хочется попросить сменить доктора. Есть старый детский анекдот о том, как чукча работал хирургом – он делал один надрез, второй, а после принимался в отчаянии кромсать пациента с криком «Опять не получилось!» Именно так, в свете длинного исторического опыта «опрощений», «припаданий к земле» и прочего дауншифтинга выглядят все эти нынешние самобичевательные рецепты радикального лечения головной боли путем отсечения болящего органа.

Строго говоря, функционально Небесный мост Лангкави (Jembatan Langit Langkawi) в горах Ганунг в Малайзии – это скорее смотровая площадка, нежели собственно мост. Потому что, хоть он и является с инженерной точки зрения вантовым мостом, причём мостом в известной степени уникальным – подвешенным на восьми тросах на одной единственной наклонной опоре, тем не менее, используется он скорее преимущественно для того, чтобы глазеть с него на горы и море, а не чтобы передвигаться по нему из одной точки в другую. Как бы там ни было, хреновина поразительная – 125-метровая дуга, подвешенная, на одной точке на высоте 652,5 метра над уровнем моря.

Идея создания этого моста (именно в качестве туристической достопримечательности) принадлежит бывшему премьер-министру Малайзии Махатхиру Мохамаду (Mahathir Mohamed). Для проектирования и руководства постройкой правительство специально пригласило из Швейцарии архитектора Петера Висса (Peter Wyss), который предложил сделать мост дугообразным с треугольными платформами – чтобы создать максимальное число точек обзора для любования окружающими достопримечательностями со всевозможных ракурсов.

При сборке моста использовался российский грузовой вертолёт Ка (модель уточнить не удалось).

Похожие записи

Жаль, темнеет нынче в Стамбуле рано. В 16:55 уже закат :(
Впрочем, до утреннего самолета есть еще время - вся ночь впереди. Так что будет еще одна, последняя в эту поездку вылазка. Ужасно не хочется прощаться с Городом. Хоть и знаю, что скоро увидимся снова.

Принцевы острова, и самый большой из них, Büyükada, - удивительно приятное место. Нужно только прямо с парома поскорее удрать из толпы шумных туристов и постараться больше с ними не пересекаться на улочках и тропинках острова. Это нетрудно: пути туристов прямолинейны и предсказуемы. А чуть в стороне - безлюдье, холмы, сосны, скалы и упоительно ароматный воздух с запахом моря и хвои. И, конечно, островная достопримечательность - Дом с привидениями. Построенный на вершине холма еще в 1899 году, огромный (мы насчитали больше 100 окон по фасаду) загадочный деревянный дом стоит вдалеке от нахоженных дорожек и, думаю, немногие из приезжающих на остров вообще знают о его существовании. Считается, что это едва ли не самое большое деревянное многоэтажное здание в мире. Построено как гостиница французской компании, потом - греческий детский приют, потом что-то военное, потом опять приют до 1960 года. Сейчас полуразрушенное и заброшенное, здание принадлежит греческой церкви. Туркам оно, понятное дело, только мешает, у греков, опять же по понятным причинам, денег нет. Внутрь, увы, не попасть - сплошной забор по периметру и собаки. Но со стороны смотрится просто потрясающе. И привидения в нем есть, я уверен. Не может их там не быть.

Submitted by: Unknown (via Grant Snider)

Tagged: monsters , halloween , the haunted orchestra Share on Facebook

Submitted by: Unknown

Tagged: jetlag , a-ha , flight , airplanes , take on me , flying Share on Facebook

К. К. Казанский. Суфизм с точки зрения современной психопатологии. — Самарканд, 1905. Другие части: [2],[3],[4].
Среднеазиатские дервиши–каландары

Если мы ближе всмотримся во всю утомительную и настойчивую работу, которая так старательно и систематически ведется в дервишестве обеими сторонами его — активною в лице наставника и пассивною — в лице ученика, то нас неизбежно поразит психологическая ее подкладка. Процесс прохождения суфием пути к истине как бы целиком выхвачен из клинического сеанса по гипнотизму. И нигде, пожалуй, совместная работа самых разнообразных представителей науки, как то: психолога, анатома, физиолога, педагога и историка, не нашла бы себе более плодотворной почвы в запутанных вопросах внушения, как при изучении влияния, оказанного дервишеством на жизнь ислама.


А. Севрюгин. Портрет дервиша. (Иран).

Сущность психологической работы над дервишем сводится на то, чтобы путем ослабления воли добиться преобладания в его сознании того минимального количества идей, которое, будучи вызвано направленным в одну сторону вниманием, порождало бы состояние моноидеизма или экстаза. Но процесс приведения в экстатическое состояние совершается не у всех с одинаковой степенью легкости, и масса, охотно шедшая на заманчивый призыв суфизма, представляла слишком сырой и разнородный материал, который требовал тщательной сортировки. Его надо было распределить на однородные группы, где проявлялись бы одинаковость религиозного настроения, умственной подготовки к восприятию открываемых истин, сходство в темпераменте и психической организации.

Чтобы выйти из этого затруднения, суфизм в основу выбора своих адептов положил прежде всего степень внушаемости или, иными словами, готовность подчинения чужой воле. Залогом успеха своей пропаганды он считал два элемента: веру, как основу всякого внушения, и авторитетность внушающего лица, как выражение своих предначертаний. Известно, что люди, приученные воспитанием к исполнению чужой воли, обладающие впечатлительностью, легковерием, словом, детски недоразвитою психическою организацией, люди без инициативы, без самообладания подчиняются внушению гораздо легче, нежели те, кто отличается противоположными качествами [Проф. Preyer. Der Hypnotismus. Wien u Leipzig. 1890. &. 63]. Эта истина, эмпирически подмеченная старым магизмом, легла в основу суфийства как непосредственного его наследия. Суфийство охотнее всего выбирало своих учеников из этой благодатной среды; оно заботливо относилось к выбору их, подвергая их предварительному испытанию и строгой оценке в смысле пригодности или непригодности их к дальнейшему восприятию его тайного учения. Авторитетность внушающего субъекта составляет второе conditio sine qua non всякого успеха в деле осуществления внушений, и потому все старания мюршида (наставника) направлены к тому, чтобы добиться со стороны мюрида (ученика) безусловной веры в его значение, святость и могущество. Суфизм категорически объявил, что без последнего условия нельзя никому и никогда достигнуть конечной цели учения.

«Для того, чтобы внушение возымело свою силу, — говорит один из нейропатологов [В. М. Бехтерев. Лечебное значение гипноза. Спутн. здоровья. 1900 г. № 7], — необходимо, чтоб внушающий пользовался со стороны внушаемого возможно полным доверием, а это доверие, без сомнения, достигается легче всего при тех условиях, которые и создают авторитетность внушающего в глазах внушаемого». Далее, так как недисциплинированный реальным знанием ум человеческий охотно преклоняется пред всякой таинственностью, пред всякою неизвестностью, то для него достаточно самых ничтожных признаков обладания тайной, чтобы привести его в состояние известного порабощения. Этим свойством человеческой души руководился в свое время магизм, и в нем же нашло себе залог успеха позднейшее суфийство. Оно построило с этой целью иерархическую лестницу, каждая ступень которой скрывала в себе тайну, неведомую стоящему на более низкой из них, и этим путем поддерживало в ученике то особенное состояние выжидательного внимания, которое и составляет секрет гипнотического воспитания. Педагогические приемы суфийства направлены были к обезволиванию ученика и к приведению его в состояние, благоприятное для гипноза. Цель эта ясно проводится через весь начальный период дервишеского воспитания, где на первый план выступает психический фактор между объектом и экспериментатором, между мюридом и мюршидом. Здесь все совершается по внушению, вносимому в сознание ученика не только насильственно навязываемыми умственными представлениями, но и разнообразными проводниками чувствительности.

Суфийство, кроме того, прекрасно знало цену постоянных упражнений как средства окончательно закрепить эти взаимные отношения ученика с учителем, и всегда рекомендовало крайнюю настойчивость в их ведении. Способность к внушению, согласно современных наблюдателей, находится в прямой зависимости от частоты упражнений, причем облегчается не только самая внушимость, но увеличивается и способность впадать в это исключительное состояние восприимчивости к внушению без достаточных внешних к тому побуждений.


Каландары в Самарканде. Начало XX века.

Таким образом, в этом подготовительном периоде умственный взор ученика постепенно утратил способность разбирать на своем горизонте что–либо, кроме личности наставника. Мюршид с этого времени является поистине волшебником, в руках которого находятся ключи от мыслей его ученика, душевного его настроения, аффектов, наконец, даже растительных процессов, казалось бы, вовсе не зависящих от нашей воли. «Мюрид становится отныне в руках шейха как труп в руках обмывателя мертвых», по характерному выражению суфиев.

Итак, неофит должен занять все свое внимание исключительно личностью руководителя. Все грешные или просто не идущие к делу помыслы новичка отгоняются при помощи представления об особе учителя. Дух наставника должен следовать подобно ангелу–хранителю за всеми усилиями ученика, за каждой его мыслью, за каждым движением, шагом; иначе говоря, личность мюршида должна составлять предмет беспрерывного размышления и созерцания со стороны мюрида. Во всякой вещи, во всяком лице посвящаемый обязан видеть только наставника. Ни малейшее сомнение в неправильности действий учителя не может закрадываться в сердце ученика, точно так же последний ни на одну минуту не должен усомниться в пророческом прозрении первого и его «спиритуалистическом воздействии». Мюрид свято убежден, что каждое намерение, каждый помысел читается наставником в его голове как в книге. «Мысли мюрида, — говорил Хозрет–ходжа Ахрар, — всегда находятся у мюршида между его бровями». Его взор, направленный на мюрида, вызывает в последнем настоящее состояние очарования («фасцинации», по терминологии Бремо). Словом, на нижней ступени посвящения мюрид становится в те исключительные условия восприимчивости к внушению, которые превращают его в автомата, управляемого волею мюршида. Его одного он слышит, ему одному отвечает, ему одному повинуется, от него одного воспринимает приказания.

С тою же целью обезволивания его обучают особому молитвословию, с которым он и обращается к своим руководителям. Вот, напр., молитва, произносимая дервишем при надевании пояса–веревки «камбари» [Камберия — конюх Алия], (известной у туркестанских дервишей под именами «чильтар» и «сайли»): «Я сделался «камбари» у ног твоего (т. е. шейха) коня. Под твоими ногами я долго страдал… Ты видишь все вещи; ты знаешь все; ты — все для меня!» [П. Позднев. Цит. из John Brown’а]. А вот молитва, с которою обращаются дервиши к основателю ордена (пиру) в тяжелые минуты печали и горя: «О ты, многожеланный! Ты, который служишь в час смятения; в глубочайшей темноте ты видишь все вещи; в час стыда и смущения ты только один можешь защитить меня; когда я поражен печалью, в час опасности твой верховный разум поддержит меня. О ты, который всегда присутствуешь, тебя я умоляю, освободи меня от печали!». Итак, сила власти руководителя над посвящаемым в этом случае простирается до отдачи индивидуальной воли последнего в безусловное распоряжение учителя, до полного уничтожения свободы, до полной потери личности. Мышление, остановившееся на всех пунктах за исключением единственной подставленной в опустошенное сознание идеи о наставнике, сосредоточивается на ней всею накопившеюся нервной энергией и создает преувеличенное, гипертрофированное представление или чувствование личности мюршида.

Этот процесс, известный в суфизме под именем самоуничтожения мюрида в воле мюршида, занимает, смотря по психической природе ученика, с одной стороны, и «спиритуалистическим способностям» учителя — с другой, неодинаковый промежуток времени. Во всяком случае, на него уходит, по свидетельству некоторых последователей дервишества, не менее четырех месяцев.


Туркестанские каландары — странствующие дервиши

Результатом этой продолжительной подготовки в подходящем субъекте является то особенное психофизиологическое состояние, которое, не составляя гипнотического сна, к то же время не похоже и на нормальное бодрствование: оно вполне отвечает тому состоянию, которое известно в науке под именем сомнамбулического бодрствования, мало отличающегося от гипноза. Гипнотическое состояние по мнению большинства ученых является последствием двух существенных условий: внушения и того выжидательного внимания, с которым пациент сосредоточивается на идее о сне. Представление гипнотика поглощается ожидаемыми им необыкновенными явлениями, и ожидание быть усыпленным усыпляет его. В сомнамбулическом бодрствовании идея о сне отсутствует и сна не наступает, субъект остается с открытыми глазами, но влияние силы внушения налицо. Состояние сна облегчает лишь возникновение ярких образов, содержание же их зависит от внушения. Суфизм в процессе «самоуничтожения мюрида в воле мюршида» не ищет яркости образов, а добивается лишь состояния моноидеизма. Когда же яркость образов окажется желательной, то он, как это мы увидим ниже, сумеет найти к тому другие средства.

Теперь возникает вопрос, насколько изменяется психический мир дервиша в этом периоде его воспитания? Правда, что говорить о полном превращении его личности в этот подготовительный период было бы преждевременно: субъект, по–видимому, сохраняет правильное отношение к внешней среде, помнит как внешние события, так равно и те, в которых участвовала его воля; однако восприимчивостью к внушениям гипнотизатора–мюршида и исключительным отношением к его воле он представляет все явления патологического характера. Он проявляет все признаки привычного сомнамбула и обещает вскоре отказаться от своею первоначального «я». Так, у него развивается симптомокомплекс сосредоточенности внимания на гипнотизаторе, известный под специальным названием «отношения» (rapport французских авторов). Оно, хотя и опирается несомненно на предшествовавшие физиологические ассоциации, все же производит впечатление чисто психологического воздействия; оно покоряет дервиша как нечто роковое, неизменное, как результат бесплотного влияния на его дух духа учителя. «Сношение с гипнотизатором, — говорит Бони, — устанавливается не только посредством слуха, но и посредством всяких других ощущений. Так, если гипнотизатор возьмет за руку усыпленного субъекта, принявши всевозможные предосторожности, чтобы не обнаружить своего присутствия, субъект все–таки немедленно отгадает, что прикоснулся к нему гипнотизатор, и если, например, при подобных обстоятельствах гипнотизатор подымет руку субъекта, эта рука остается поднятою, но если кто другой поднимет его руку, рука упадет как безжизненное тело». Подобно сказанному, и дервиш угадывает присутствие мюрида, обращенный на него его взгляд: в рукопожатии или прикосновении к одежде мюршида он черпает новую силу внушимости. При радениях совершает движения по направлению и силе, указываемым малейшими изменениями в чертах руководителя.

В свою очередь и мюршид, прошедший первые ступени дервишества и вполне обработанный в духе гипнотического воспитания, проявляет нередко связанные с гипнотическим состоянием способности, которые так сильно поражают подчас воображение окружающих. Для многих из них лицо ученика является как бы открытой страницей, по которой они читают каждую мысль, каждое душевное движение. Они, благодаря известному навыку, связанному с той гиперестезией, которая так обыкновенна для гипнотиков и истеричных, нередко угадывают на расстоянии больные органы, эмпирически указывают на лечебные средства той или другой болезни, разбирают специфический запах пола, возраста, и тем еще более закрепляют в учениках свой авторитет.


Д. И. Ермаков. Дервиш. (Иран).

Сверх того, при сомнамбулическом бодрствовании, как и при гипнотизме, «нравственное существо человека обнаруживается не только в действиях, но и в сокровенных помыслах и чувствах; обнажается все: недостатки, причуды, страсти, добродетели — все это выставляет себя напоказ с неумолимой откровенностью». Эта черта гипнотиков, подмеченная многими наблюдателями, дает и мюршиду возможность выпытывать всю истину у мюрида, а если еще притом ученик утрачивает память о своих показаниях, сделанных в состоянии сомнамбулического бодрствования — то и поражать его даром чудесного прозревания. Продолжительными упражнениями в «самоуничтожении» дервиш как бы заряжается единственною идеею о своем наставнике, и этот моноидеизм, эта одержимость предвзятым убеждением в специальном влиянии на душу личности мюршида вполне закрепляются к концу подготовительного периода дервишеского воспитания, когда внутренний мир посвящаемого потерпел уже резкие изменения. Само собою разумеется, что сосредоточенность на небольшой и замкнутой группе явлений, отношений и идей ставит человека в положение полного невнимания к остальным впечатлениям, получаемым от внешней среды, отчего разнообразие жизненных проявлений для него проходит мимо, не оставляя следов в сознании. Органические элементы — аффективные и интеллектуальные, не находя себе импульса к возбуждению, бездействуют. И вот взамен прежде существовавшей личности, бойко отзывавшейся на все раздражения, воспринимаемые от жизни, постепенно выступает другая — внешняя — составленная из двух–трех насильственных представлений да автоматизма. Таким образом, как мы видим, повторные опыты приведения себя в состояние сомнамбулического бодрствования и обусловленные им последствия: потеря личной инициативы, чувства индивидуальности и воли — если и не нарушают еще окончательно психическое равновесие неофита, то все же в значительной мере подготовляют почву для коренного превращения его личности.

Но в этом периоде суфизма ученик остается еще на широкой основе ислама и строго соблюдает предписания Корана и преданий. Бог для него идея внешняя, трансцендентная — словом, он еще правоверный мусульманин, и потому проходимая им степень, служащая лишь преддверием суфизма, носит название закона или человечности (шариат или нâсут).


Каляндары. Туркестанский край, 1871—1872.

Был две недели назад в Уэльсе.




Абергавенни — небольшой город на границе национального парка Brecon Beacons. Я уже был здесь проездом пару лет назад воскресным вечером — на улицах ни души, все закрыто. Но в субботу пополудни город полон жизни — туристы и местные стоят в очереди за фишнчипсом, все парковки полностью забиты, а в здании ратуши работает рынок.






За пределами пары центральных улиц городок все же выглядит слегка депрессивно — какие-то заколоченные пабы, заведения общепита с неотремонтированными вывесками итд.








На парковке встретил два «Моргана» — четырехлитровый Plus 8 (1991) и двухлитровый Plus 4 (2009):






... а также суровых валлийских байкеров:






Местную церковь Св.Марии называют «Вестминстерским аббатством Уэльса» из-за сравнительно большого количества относительно неплохо сохранившихся средневековых скульптурных надгробий — эффигий.




Изначально здесь был монастырь бенедиктинцев, основанный норманнами около 1090 года. Находился он в ебенях на окраине тогдашней цивилизации и монахи периодически переставали следовать уставу ордена, чем вызывали негодование руководства в Риме.




На момент закрытия (1542) здесь оставалось всего 4 монаха и настоятель. После Реформации церковь использовалась как приходская, последние 470 лет ее поддерживали в отличном состоянии.




Деревянное надгробие Джона Гастингса, 2-га барона Гастингса (1287-1325) было когда-то ярко раскрашено, но за почти семь столетий полностью выцвело:




Рядом похоронен его сын, Лоуренс Гастингс, 1-й барон Пембрука (1319-1348):




Самое старое из надгробий принадлежит Еве де Браоз (1227-1255), правнучке Уильяма де Браоза, печально известного коварным убийством трех валлийских принцев, приглашенных в Абергавенни на рождественский пир (1175):




От местного замка почти ничего не осталось; положительным моментом является то, что и за вход ничего не берут.




Примерно в 15 минутах от Абергавенни находится Третауэр — даже не деревня, а просто несколько домов и ферм посреди холмов.

Третауэрский замок находится сейчас на территории фермы (Tyllys Farm). Строительство началось норманнами еще в конце XI веке, спустя двести лет внутренние стены и перекрытия снесли, чтобы построить высокую цилиндрическую башню:




Граффити внутри:




К началу XIV века хозяева замка решили построить рядом с ним более комфортабельное и просторное укрепленное поместье — Tretower Court.




Комплекс зданий использовался для жилья вплоть до 1783 года, после чего здесь были склады и амбары (что явно не шло ему на пользу), музей открылся меньше 80 лет назад.




Зал для свадеб и прочих торжественных мероприятий можно снять на выходные всего за 550 фунтов:




В общем, ничего особенного — отдельного посещения ни Абергавенни, ни Третауэр не заслуживают, но остановиться здесь на пути в национальный парк вполне можно.

Распространенный в последнее время жанр здешних записей «Жеже умирает, настоящая жизнь - в Фейсбуке, Вконтакт это будущее мира» - это, по-моему, миниатюрная модель нашего российского варианта поиска земли обетованной. При котором куда важнее оказывается не найти себе место под солнцем, а доказать тем, кто его еще не нашел, что они лохи и лузера. На этом принципе держалась вся либерально-демшизовая пропаганда 90-х, Валерия Ильинична не даст соврать.

По факту же – это отражение нашей тутошней коллективной ментальности. Нам важно не чтобы лично мне, моей семье и моей собаке было хорошо – важно, чтобы весь мир понимал, что хорошо может быть только там, где хорошо мне. А ежели мир этого не понимает – то надо его как-то организовать в этом смысле. Объяснить ему. Вслух, громко, с площади. А то же он, мир, подыхает без истинного света. Там, где какой-нибудь американец оттяпает себе на прииске лучшее место и будет тихо молчать, чтобы конкуренты не пронюхали – наш человек встанет во весь рост, оглядит чужие участки и, вместо того, чтобы копать свое, будет показывать пальцем на чужое и кричать: «Е-мое! Это ты называешь золотом? Лошара! Да у меня подштанники желтее, чем твое золото!»

Общинный мы народ. Даже в сети пиздим - как на субботник ходим.

terezi:

quepedoconesto:

pandapirates:

Reimagined Miyazaki Films

Taking the Venom concept one step further, this terrific optical illusion has some serious bite.

Submitted by: Unknown (via Boing Boing)

Tagged: costume , effect , fake , gruesome , halloween , mouth , prosthetic , teeth Share on Facebook

Submitted by: Unknown

Tagged: gangnam style , gif , P**sy , psy , starwars Share on Facebook

Mathew Borrett’s intensely detailed drawings of maze-like rooms and secret compartments that seem to never end are mysterious puzzles that fade into the nothingness of the stark white paper that they are drawn on.

“From a very early age I used to have frequent dreams about finding hidden rooms between rooms in my house. Usually some facet of my fears or desires would be present in these rooms. As a Lego fanatic, I’d often find fantastic new Lego sets I didn’t know existed (which made waking up a disappointment). Later we moved into an old farmhouse with lots of nooks and crannies and a basement that often flooded. It underwent a lot of renovation over the 17 years we lived there, and I was always fascinated when a wall was removed or temporarily breached and you could pass from one room to another in a new way. The scope of the dreams expanded to include strange gaps and holes and secret shafts that dropped away into spooky abysses. Sometimes I’d explore basements beneath the basement, or attics beyond the attic. I think I’ve probably explored a thousand different dream versions of that old house.”

What did the first galaxies look like?

В так называемые тёмные века истории Вселенной её должны были наполнять теоретически предсказанные тёмные галактики. И вот недавно «Очень большой телескоп» (VLT) благодаря «подсветке» близкого квазара обнаружил целую дюжину таковых.

Внезапно смотался на Гернси — один из Нормандских островов.




Паромы компании Condor Ferries отправляются несколько раз в день из города Пул, скрытого чуть более, чем полностью под надписью "Bournemouth":




Гернси — промежуточная остановка; для оптимизации размещения автомобилей (а также чтобы особо умные не катались до конечной за полцены) на лобовое стекло цепляют наклейки с портом назначения:




Оставив машину на грузовой палубе, поднялся на пассажирскую. Сидения пронумерованы — полагаю, что в сезон все места могут быть заняты:




Выходим из залива. Замок на острове Браунси в лучах восходящего солнца:




Маленький паром между Sandbanks и Shell Bay (катался на нем два года назад):






Меловые скалы Old Harry, на заднем плане — курортный город Swanage:




Паром идет около трех часов, по пути практически ничего интересного. Маяк на Каскетс — группе скал недалеко от острова Олдерни:




Это уже Гернси — замок Вейл (конец XIV века), башня слева — ветряк, переделанный под наблюдательный пункт во время Второй мировой:




Bréhon Tower (1856) — маленький форт, защищавший пролив между Гернси и островками Херм и Джету:




Вход в гавань столицы — Сент-Питер-Порт:




Площадь острова составляет всего 63 км², население — чуть больше 65 тысяч человек, из которых примерно четверть живет в столице.




Гернси формально не является частью Великобритании (вместе с островами Джерси и Мэн это "crown dependencies" — владения британской короны), и не входит в Евросоюз. Здесь действует свое налоговое и таможенное законодательство, и при въезде на остров машины подвергаются выборочному досмотру. Таможенник спросил меня, надолго ли я приехал и не собираюсь ли встречаться с кем-нибудь из местных. Услышав, что я здесь впервые, выдал бесплатный пакет с туристической брошюрой и картой острова.




Замок Корнет был построен между 1206 и 1256 после разделения герцогства Нормандии (в результате чего Нормандские острова остались под властью Англии).




Википедия также сообщает нам, что замок был перестроен в 1545-1548 годах и в дальнейшем использовался как резиденция губернатора. В 1672 году в оружейный склад ударила молния, часть строений сильно пострадала от взрыва.




Ящик, куда прибывающие на яхтах должны вбрасывать таможенные декларации:




Лодки продаются (на той, что слева, можно разобрать надпись «поменяю на хорошую машину»):




Несмотря на то, что тепература воды всего +12, местные жители купаются:




Паром тем временем бодро двинул в сторону Джерси:




Вид на столицу:




Clarence Battery — один из фортов, построенных в конце XVIII века для защиты порта:




Домики над утесами:




На Гернси есть аэропорт, принимающий в основном самолеты местной авиалинии Aurigny Air Services — ATR-72-500 (72 пассажира):




...и трехмоторный Britten-Norman Trislander (16 пассажиров):




Автомобильные номера здесь состоят только из цифр и бывают двух видов — черно-белые, и британского образца, с желтым и белым фоном. Буква "Н" обозначает прокатную машину, GBG — код страны ("Great Britain Guensey", у Джерси — GBJ):






Парковка практически везде бесплатная, но с ограничением по времени — не больше 2-3 часов обычно. Местные автомобилисты используют специальные часы, где с помощью двух дисков нужно выставить время прибытия (я оставлял машину просто так):




Под стеклом также обязательный талон страхования:




Вместо привычных британских раундэбаутов (кругового движения) здесь вовсю применяется дурацкая система поочередного проезда перекрестков — "filter".




Названия улиц в столице дублируются, в сельской местности почти везде только на французском.






Метеоприборы в стене одного из домов напротив порта:




Таблички:






Почтовые ящики синего цвета:




Совершенно случайно наткнулся на самый старый британский почтовый ящик — ему вернули изначальную темно-красную окраску (таким он выглядел в 1853 году):




Местные фунты (ходят наравне с английскими):




Центральная улица столицы практически не отличается от High Street среднего британского города:






Пабы тоже выглядят привычно:




Свой National Trust (основан в 1960 году, на 65 лет позже британского):




Памятник погибшим в Англо-бурской войне:




На Гернси в 1855-1870 и 1872-1873 годах жил Виктор Гюго; среди прочего он написал здесь романы «Отверженные» и «Человек, который смеется».




Форт Грей, в котором находится Музей кораблекрушений:




На карте отмечены корабли, затонувшие у берегов Гернси:




Сам музей довольно скучный; на двух этажах размещены поднятые водолазами артефакты, а также оборудование маяков.




Также зашел в La Vallette Underground Military Museum, расположенный в бывшем немецком подземном хранилище топлива.




К середине июня 1940 года британское правительство решило, что острова не представляют никакой стратегической ценности и незаметно вывело войска, несмотря на некоторое сопротивление Черчилля, не желавшего отдавать самые старые владения короны без единого выстрела.






Немцы были не в курсе, побомбили на всякий случай порты и высадились в конце июня, положив тем самым начало почти пятилетней оккупации.








Наблюдательная башня M.P.3, построенная немцами в 1942 году на мысе Pleinmont в юго-западной части острова:






Если когда-нибудь будете кататься там на машине — подъехать можно прямо к башне, или же запарковаться примерно в километре от нее на набережной.




На пяти этажах размещались наблюдательные пункты и системы связи.






Дальномер:




Сейчас башня почти полностью застеклена, но я вполне могу себе представить, как здесь было неуютно дежурить зимой под пронзительным морским ветром — хотя все же лучше, чем на Восточном фронте...




На крыше стоят солнечные батареи, запитывающие освещение музея:




Еще одна похожая башня в Fort Saumarez:




К сожалению, находится она на частной территории и недоступна для посещения :(




Маяк на скалах Les Hanois:




Во время отлива на островок Lihou cо стороны L'Erée можно перебраться пешком.






Здесь хорошо. Если я когда-нибудь еще раз приеду на Гернси, то исключительно ради прогулок вдоль берега (весь остров можно спокойно обойти пешком по периметру за полтора-два дня).

Cute puppies and funny doggies: I Has a Hotdog has 'em all!

LoL by: Unknown (via Sofa Pizza)

Tagged: captions , cars , dogs , good boy , introspective , introspective pug , pugs , sad , thinking , wondering Share on Facebook

Стритарт