Mihhalek

LoL by: scuzzlebutt

Tagged: john lennon , the big lebowski , imagine , Music FAILS , g rated Share on Facebook

лежит в гранитном мавзолее
безумный капитан ахав
гниют по всей стране огромной
останки белого кита

Does this strange dark ball look somehow familiar?

Опять продолжу предыдущий пост. Одним из фокусов дискуссии о московской архитектуре явился «мавзолейный вопрос». Дело приняло настолько серьёзный оборот, что почтенный Энцель решил меня отписать от френдов. По его мнению, я «скатился на прокремлёвские позиции». Видимо мне всё-таки сурковские добряки выписали нашистский грант, очевидно под влиянием безумно любимой (гормональный взрыв!) жены. Вот наш Дмитрий Евгеньевич и потерял голову.

По светлой мысли распропагандированных дурачков, на Красной площади находится «сатанинское капище с мумией». От чего в России все беды. Стоит мавзолей уничтожить, а мумию сжечь, и России сразу начнёт везти. Ну там цены на нефть-газ скакнут. Вместо Путина и Медведева возникнут две партии – одна хорошая и вторая добрая. Может демография выправится.

Во-первых, относительно «мумии». Всё это либо причитания лицемерной политической дряни, которая сама на пузе дохлой проститутки в карты играет да посмеивается, либо лепет совсем несмышлёнышей.

Во всех христианских городах есть захоронения в центре. Это основа западной цивилизации. Мумиями там тоже никого не удивишь. Если назвать мумию «мощами», она от этого не перестанет быть мумией. Так что не надо придуриваться. Я как-то публиковал фото мумий из миланской церкви, по сравнению с ними Ленин как огурчик. Там кощеи с перстнями и тюрбанами, а Владимир Ильич лежит в культурном пиджачке-галстучке, выглядит как уснувший дедушка. Детям можно показывать. А в Милане дети по праздникам мумию Кощея целуют.

Приведу фото ещё ближе к теме.


Это мавзолей Карла II Брауншвейгского в центре Женевы. Он местным жителям вообще перпендикулярен – не святой и не политик. Так, богатый чудак-иностранец. Штука круче ленинского мавзолея, потому что тело фактически находится на открытом воздухе и на высоте 6 метров от земли. Жители ходят, посмеиваются над приколом. Делов-то. Казна получила от него компенсацию в 20 млн. золотых франков. Мол, хочу, чтобы после смерти в воздухе повесили.


А вот не хотите ли нью-йоркский мавзолей американского президента Гранта. Открыт за 20 лет до московского. Саркофаг закрытый, зато Грант лежит вместе с женой. Ходят экскурсии.

Это в ответ на заплачки про «зиккураты» и «азиатские мумии».

Теперь второе. В прошлой записи я и другие уже отвечали, просто суммирую: мавзолей Щусева - выдающийся памятник архитектуры 20 века. Он сочетает мотивы Галикарнасского мавзолея (копией которого является мавзолей Гранта) и современный конструктивизм. Время замыкается и получается вечный образ усыпальницы. Это внешне простое и лаконичное, а, по сути, очень сложное архитектурное решение разошлось массой реплик по всему миру. Любой архитектор в мире знает эту вещь. Если Кремль или собор Василия Блаженного есть русский бренд, ценный как символ России, то мавзолей Ленина это бренд мировой, бренд Земли. «Земляне на своей планете хоронят так». Подсчитать сколько памятников такого уровня у нас в стране нельзя, потому что «штучный товар», (получится объединение паровоза и парка), но в любом случае их на скудной российской почве ОЧЕНЬ мало. Россия не Италия.

В-третьих, о фантастическом злодействе Ленина и будто бы оскорбительным для русских увековечивании его памяти. Конечно, русским в 20 веке «повезло», такого рода культурные катастрофы встречаются в мировой истории не часто. Но именно редкость этого события показывает, что проблема была не в тех или иных исторических фигурах, а в самом фундаменте. Лично Ленин пытался в силу своего разумения подражать пламенным революционерам 18 века, по сути, он таковым Маратом или Робеспьером и являлся. Как Робеспьера его и следовало похоронить на городской помойке или как Марата выкинуть из национального Пантеона (кстати, созданного французами из местного ХХС – собора св. Женевьевы).

Но. Если это не сделали ни через год, ни через пять лет, ни через двадцать-тридцать, то не только его жизнь, но и его место упокоения стало частью национальной истории. Как бы к этому не относиться. Бороться с прошлым – бессмысленно. Это как раз прерогатива всевозможных горе-революционеров (а по сути – ретроградов). Не случайно нехороший зуд перезахоронений стал характерной особенностью советской культуры.

Великий народ, да и любой народ, имеющий право называться народом, всегда чтит свою историю, - какой бы страшной она не была, - и никогда не вымарывает из исторической памяти «неправильные» абзацы. А советский период это не абзац и даже не страница, а том русской истории.

Попытки что-то объявить не бывшим предпринимались самые масштабные (например, после 1815 во французских учебниках некоторое время писали, что Наполеон это второстепенный деятель эпохи Людовика XVI, причём именовали его «некий Буонапарте»). Все они вызывали насмешки уже у современников и быстро прекращались за полной нелепостью.

Поэтому не только мавзолей надо сохранить, но надо по возможности оставить там и тело Ленина – как своеобразный памятник ему и его эпохе.

В какой степени есть шанс, что это так и будет? Боюсь что не в очень большой. По очень простой причине. Ленин, что бы там ни говорили, – Великий Человек. А Путин и Медведев – ничтожества. И правление их – правление ничтожеств: паразитов и плагиаторов. Чем занимается современная культура? - Она методично изгаживает всё, что ей досталось из предыдущих эпох. Изгадят и мавзолей.

А взрослые дяди ещё и подбросят ослам на это деньжат. Чтобы на том месте, где это было, была дыра. Потому что было там это:


Разумеется, при реконструкции России следует реконструировать и захоронение на Красной площади. Как я уже намекнул в одной из записей. Но для этого нужен другой уровень политической культуры. До него нашей стране лет 20. Пока лучше ничего не трогать и оставить как есть. Не по уму вещь. Масштаб другой. К сему пикнику на обочине лучше не сворачивать. Тут ВЗРОСЛЫЕ за собой не убрали.

Gif your butt (!) over to Animal Gifs for MOAR cyoot and funneh on loop!

Submitted by: Unknown

Tagged: ferret , gpoy , gif , youtube , computer , keyboard Share on Facebook

http://legobyte.bandcamp.com/

Submitted by: Unknown

Tagged: knees , pants , leather , Cats , poorly dressed , g rated Share on Facebook

Submitted by: Unknown

Tagged: class , sleep , bored , study , g rated , School of FAIL Share on Facebook

Мне повезло. Когда я был маленький, бутерброды с чёрной икрой ещё бывали в кафетерии магазина «Океан» в Ставрополе, где я тогда жил. По сносной цене. И хотя не сказать, чтобы родители меня ими баловали, но несколько раз покупали. Но это фигня, мне повезло несказанно более ещё дважды. Первый раз – когда кто-то из родственников подогнал нам аж трёхлитровую банку чёрной икры за какие-то совершенно смешные по тем временам деньги. По поллитра, по литру мы, бывало, и раньше покупали. Но три литра – это было счастье. Как три литра сгущёнки, только лучше. Второй раз мне повезло, когда мы однажды купили в магазине «Прогресс» банку будто бы сельди пряного посола, а в ней вместо сельди оказалась, опять же, чёрная икра. Это было в конце 80-х, когда бутербродов с чёрной икрой уже не было и вообще купить её законным способом стало непросто. Да и бутерброды с красной икрой стали выглядеть так: тоненький подсохший кусочек двадцатидвухкопеечного батона, по нему чисто символически мазнуто сливочным маслом (а то и маргарином), а поверх этого мазка лежит пять-шесть икринок и листочек жёсткой петрушки. И тут вдруг целая банка чёрной икры. Круто. Я в тот момент уже и забывать стал, какова она на вкус, а тут такой подгон. Примерно в те же дни ровно таким же образом повезло ещё нескольким жителям нашего города.

Но где-то на этом везение и закончилось. Во взрослой жизни чёрную икру я ел всего пару раз, будучи приглашённым в качестве журналиста на какие-то пафосные презентации. Да и то... что значит – «ел»? Так, микротарталеточку с несколькими икринками. То ли дело те прекрасные времена и прекрасные случаи.

Нет, до 2006-го, кажется, года, когда какой-то суровый закон по осетровой икре приняли, её, в принципе, можно было купить. Но мне почему-то не хотелось. А теперь хочется, но к этим ужасным холодильникам в цепях с амбарными замками и астрономическими ценниками даже подходить не хочется. Дорого. Не еда, как та же красная икра сегодня, а чистой воды роскошь. Вроде кофе с пенкой из золотой пыли.

И так по всему миру. Самая дорогая икра – от европейских и израильских производителей, потом иранская, потом американская и русская. Но даже две последние очень дороги. Это забавно, конечно, особенно если знать, что на Руси в своё время самой ценной считалась икра щучья, а осетровую ели смерды. А в той же Америке в XVIII веке осетров подавали рабовладельцам, а икру – как отход – отдавали рабам. Сегодня возможность есть чёрную икру – показатель успеха, достатка. Богатые тёлочки делают косметические маски из чёрной икры – и не потому, что она сильно полезнее, чем какая-нибудь фабрично изготовленная специальная субстанция, а потому что так они ощущают себя по уши в достатке, в показателе статуса. Им так спокойнее. При этом как бы пофиг, что осетровые в природе вымирают, что природный осётр сейчас ловится только в реках Каспийского моря и в Иране, что эти хтонические существа жили когда всё то, что сегодня называется каменным углем, ещё росло, цвело и пахло, что они пережили нотоунгулят, махероидов и, в конце концов, неандертальцев, а теперь под угрозой исчезнозвения. И, тем не менее, тем не менее, если мне предложат баллон браконьерской чёрной икры, я откажусь не потому, что мне жалко осетров, а исключительно потому, что, ну чёрт его знает, как её обрабатывали, правильно ли посолили и т.п. Западло же отвалить немалые деньги, а потом есть пересоленное. Впрочем, если дадут попробовать, как дают пробовать мёд – на одноразовой палочке, и если меня всё устроит, внутренний эколог во мне не заговорит. Разве что, опять же, брезгливость, которая часто срабатывает, когда продукт не фабричный. Наш друг Саша Трубников недавно ездил в Перу, ел там какую-то редкую рыбу. Так вот, местные ему объяснили, что эта рыба находится под угрозой исчезновения, поэтому её надо побольше ловить и есть, потому что скоро исчезнет – и уже не попробуешь. Так и тут. Так я и китовое мясо в своё время, когда узнал, что ведутся дискуссии о полном запрете китобойного промысла, стал чуть не каждый день покупать. Успел распробовать как следует, так сказать. Так же сегодня те, кто может себе позволить легко покупать чёрную икру, стараются успеть. Её ведь, может быть, скоро не станет.

Уж во всяком случае скоро может не стать так называемой «императорской» икры. Чёрная икра ведь чем светлее, тем ценнее. Молодая самка осетра мечет икру насыщенного чёрного цвета.

Когда самке исполняется примерно сорок пять лет, она начинает метать икру серую.

Эта икра значительно ценнее. Говорят, потому что вкуснее. Но я думаю, что это немного не так. То есть, наверняка на вкус она отличается, но что вкуснее, а что нет – это же дело вкуса. А ценится она просто потому, что мало какая птица-тройка долетит до середины Днепра. В смысле, из-за промысла, в том числе браконьерского – мало какая рыба доживает до сорока пяти лет.

И уж подавно единицы доживают до восьмидесяти пяти. Именно в этом возрасте осетровые начинают метать так называемую золотую, зелёную или императорскую икру.

За 113 граммов императорской икры (4 унции) в прошлом году просили 525 долларов.

А ещё ценнее – икра белая, получаемая от осетра-альбиноса (на фото в начале записи). Её добывают в очень немногих местах в мире. Совершенно точно – в Иране и в Австрии. Вроде как в России тоже делали, но я ничего об этом не нашёл. К сожалению, осетра-альбиноса очень трудно разводить. Эта древняя рыба достигает половой зрелости приблизительно в 12 лет. И только тогда у неё можно брать икру. Но мутанты, как правило, долго не живут. Это на практике известно большинству, кто когда-либо разводил декоративных крыс, например. А альбинизм – мутация. Из-за всех этих трудностей 100 граммов белой осетровой икры может стоить от двух до трёх тысяч долларов. И я прозреваю, что овчинка не стоит выделки (для покупателя, разумеется, продавец-то своё берёт). Ради понтов всё. Потому как ну кому нужны те сто граммов? Вот килограмм – это я понимаю, это еда. А так... тьфу, смотреть не на что.

Вот, помотрите видео про австрийских производителей белой икры:

Заметьте, дизайн баночки у австрийцев очевидно содран с советского экспортного варианта.

А вот иранская белая икра, в баночке из золота:

Кстати, забавный факт: на ФБ-страничке одного назойливо рекламируемого московского заведения общепита тоже есть небольшая заметка про белую осетровую икру. И проиллюстрирована она там вот этой фоткой:

По-моему, не надо особенно знать французский, чтобы прочесть на крышечке, что это яйца улиток. Бильды схалтурили, понимаю, чуваки, бывает.

Похожие записи

• Выложен в публичный доступ Macaulay Library: гигантский архив аудио- и видео-записей животного мира.
  
  Например, вот запись голоса смеющейся кукабары.
  
  Вообще же там невероятное богатство.
  
  
• Эта новость мне напомнила о другом сайте, о котором давно хотел написать: IBC - The Internet Bird Collection. Это архив видео- и аудио-записей птиц, пополняемый энтузиастами со всего мира. Это тоже поражает воображение. Введите имя любой практически птицы, хоть обыденной, хоть редкой, и увидите кучу разных аннотированных видеоклипов, фотографий и аудиозаписей. Жутко интересно просто это листать даже.
  
  
• Наконец, раз речь зашла о птицах, мне напомнили о конкретном видео про птицу-лиру, которая имитирует звуки фотокамеры и электропилы. Кажется, я уже как-то давал эту ссылку, но еще раз не помешает. Это удивительная штука, посмотрите обязательно, если не видели.

Вообще, вот этот факт того, что поп-звездами для утонченной публики с такой безошибочностью становятся люди типа Мацуева, Бартоли или там Ланг Ланга, этого Плющенко от академической музыки – он весьма занятен.

То есть, тут можно рассуждать, что те, у кого есть склонность к тому, чтобы быть поп-звездами – они туда и попадают; но тогда придется предположить, что эта склонность каким-то образом прямо коррелирует с внутренними идеологическими особенностями исполнительской манеры, что представляется сомнительным.

Можно зайти с другой стороны и говорить о том, что типа публика дура и оттого выбирает дураков. Но тут есть тонкий момент: все эти люди, которых она выбирает себе в кумиры (за вычетом престарелых паяцев, чешущих с концертами по миру, конечно) – они ведь далеко не лишены технического мастерства и делают свое дело уверенно, ярко, бравурно и так далее. То есть, человек, не имеющий какой-то особенной привычки и таланта отличать почерк там, туше, то-се – он решительно не разберет, где ему накладывают полной ложкой, а где экономят, где lossless, а где mp3, что называется. Ну или тут надо скатываться в мистику и полагать, что дура-публика неким образом «чует» своих, со всеми вытекающими вроде имманентных и объективных качеств «дурной свойскости», что нам, рациональным людям, не пристало.

Все это как-то выспренне и ненаучно. А ответ, по-моему, куда проще. Речь опять идет об авторской эмоции.

У всех этих исполнителей, которые становятся поп-звездами, очень характерный, гм, эмоциональный почерк. Он точно такой, каким ему предписывает быть традиция. То есть, буквально до децибела, фона и сона он совпадает с тем, как представляет себе эмоцию рядовой поглотитель культуры, которому еще в школе, на уроках хорового пения, учительница сообщала, что для указания на волнение надо сделать акцент, для указания на печаль – опустить голос, в таком духе.

Это такой «имиджевый» подход к эмоциональности. Я полагаю, что какие-нибудь пиар-технологи учат ему политиков (точно не знаю, но странно было бы, ежели бы не учили). Когда во время речи помавать рукой, когда закатить глаза, в таком духе.

Смыслом всего этого действа является тот факт, что личный эмоциональный отклик, который может быть сколь угодно парадоксальным, заменяется нормированным. Таким, какой легче всего считает за нужную эмоцию зритель или слушатель.

Вот тут, с Мацуевыми и Ланг Лангами, происходит то же самое. Ежели взять и послушать то, как Ланг Ланг играет Аппассионату, то там сразу будут заметны очень характерные приемы: зависание на piano, замедления темпа перед финалом особенно аффектированных фраз, очень ровный тон в среднем диапазоне, очень гладкое крещендо. То есть, очень характерная риторика нищих духом. Которую не менее хорошо считывают люди, «обученные» в музыкальном тексте слышать прежде всего «эмоцию» и только ее. Естественно, что они реагируют на то, что находят знакомым. (Очень, кстати, характерно, что Ланг Ланга все время сравнивают с Баренбоймом, который, конечно, человек умный и не ему чета, но тоже обладает каким-то очень положительным, сангвиническим эмоциональным строем, из-за которого на его исполнениях того же Бетховена так сладко спится – то есть, публика слышит одно и то же там и там, ее распознавании этой самой эмоциональной анемии – оно объективно).

Из этого как бы непонятно какой вывод следует. Трудно описать словами, чем подлинная эмоциональность отличается от нормированной. Разве что тем, что она есть. Тем не менее, как ее опознать – непонятно. Разве что статистически.

Смешно, но эти все мысли у меня очень четко соотносятся с быковским романом, я пока не пойму как. Мне кажется, что Быков страдает ровно от этой же самой «эмоциональности-как-положено». Именно поэтому его любит такое большое количество полуграмотных людей. Они как бы видят, что Быков «волнуется» - ну и волнуются вместе с ним. А Быков очень хорошо знает, как надо волноваться. Он себе на этом карьеру сделал.

Надо еще подумать.

Из пустых пакетов от соков и прочих напитков можно много чего соорудить. Домохозяйка из канадского Эдмонтона Бриджит Бартон (Brigid Burton), приехавшая к ней на зимние каникулы из Новой Зеландии дочь Кэтлин Старри (Kathleen Starrie; не спрашивайте меня, почему у неё другая фамилия, – я не знаю) и бойфренд дочери Дэниэл Грей (Daniel Gray) придумали соорудить не собственно из пакетов, но с их помощью – иглу. Ударение на первый слог. Это такое традиционное эскимосское жилище. Они залили в пакеты подкрашенную воду и выставили их на мороз. Потом пакеты разрезали. Получилось много разноцветных полупрозрачных ледяных кирпичей. Собственно, после этого дело осталось за малым – взять и построить.

Как говорится, хозяйке на заметку. Особенно тем, у кого дети, дом с участком, а зимой по-настоящему холодно.

Можно, как видим, использовать в качестве новогодней иллюминации.

Похожие записи

Видели, как археологи или палеонтологи потихонечку освобождают найденный чей-нибудь скелет из окружающей его породы? Аккуратно так, частями. Частью он ещё слит с камнем, а частично уже высунулся, рёбрышки можно пересчитать. Это чем-то похоже на работу скульптора. Только археолог высвобождает из глыбы нечто, скажем так, единственно верное, а у скульптора есть простор для вариаций.

Когда смотришь на работы канадского художника Мэскула Лассерре (Maskull Lasserre), можно представить, что вот жили какие-то зверушки, были какие-то вещи, их как-то засыпало, залило, они пролежали в некой породе очень долго, окамели в ней, из этой породы, не найдя в ней никаких интересных вкраплений, люди сделали разные новые простые вещи, но потом уже эти новые вещи попали в руки археолога, и он высвободил из них древние вещи и древних существ.

Особенность деревянных скульптур Ласерре в том, что некоторые из них сдланы из двух, будто случайно оказавшихся рядом вещей. Будто части дремучих окаменелостей судьба раскидала по разным кускам породы, будто из них сделали разные вещи, но эти вещи случайно оказались рядом и кто-то увидел то, что внутри них, освободил это и воссоединил разъединённое. Так на первой картинке этой записи (кликните по ней, чтобы лучше рассмотреть) – скелет крысы, вырезанный из угла двери и положенной рядом деревянной скалки. Вот этот скелет крупнее:

Общий вид скульптуры:

Скелет птицы из стула и топорища:

Верёвка с петлёй из палки:

Крупный жук, «найденный» внутри пианино:

Похожие записи

Я тут в течение пары месяцев читал там и сям утверждения о том, что Дима Быков написал, наконец-то, «короткий и компактный роман», причем с тою интонацией, что Дима сделал какой-то серьезный поступок, выводящий его на новый уровень. Поэтому не мог пропустить и вот прочитал тоже. Роман действительно короткий, всего триста страниц, и это единственная правда, которую можно узнать в аннотациях о нем.

В принципе, то, что Дима рано или поздно напишет роман о том, как пишутся романы, предсказать было нетрудно – слово «метароман» сейчас популярно примерно так же, как в 90-е было популярно слово «пати», а, кроме того, Дима себя очень любит, что для писателя вообще не грех, однако этот факт делает поведение такого человека весьма предсказуемым. Но об этом попозже.

Я тут немного расскажу сюжет, пожалуй, потому что это тот случай, когда без сюжета не понять суть претензий к автору. Поскольку, однако, слабонервные женщины вроде Майи Кучерской полагают, что Дима на последних страницах книги как-то особенно искусно опрокидывает все ожидания, скопившиеся у читателя к этому моменту, и предъявляет ему внезапную страшную истину, то я вынужден тут написать spoiler alert!!!!: если вы намерены книжку почитать, то имейте в виду, что ниже я многое из нее продам. Не то, чтобы это был большой какой детектив, но все же.

Так вот, книга сия о том, как был написан роман «Тихий Дон». Хотя Дима в предисловии утверждает, что она не об этом, но он тупо кокетничает – она-таки об этом. Все ее основные герои имеют узнаваемых прототипов, которых Дима особо не прячет, давая им фамилии по толстовскому принципу – Бехтерев-Дехтерев и так далее. Шолохова тут зовут Шелестовым, что тоже не сказать чтобы ребус. Шелестов пишет многотомный роман «Пороги», кругом советская власть, все друг друга боятся и ненавидят, героя подозревают в том, что он стартовую рукопись у кого-то спиздил, и даже устраивают экспертные советы по этому поводу. Словом, все это вы можете прочитать в любой из трэшовых книг про тайную жизнь Михаила Шолохова, так что останавливаться на этом смысла нет, тем более что Дима на данном вопросе совсем не спекулирует, у него нет задачи выдвинуть новую убедительную гипотезу по этой проблеме, за что ему можно сказать спасибо.

Сразу о языке – на первый взгляд книга написана очень плохо (кто-то в сети назвал ее «романом в стиле журнальной колонки», что, в общем, справедливо), на второй понятно, что это потому, что метод такой, на третий – что метод все равно не спасает. Смысл в том, что весь текст – это как бы речь разных персонажей, со всей их социально обусловленной характеристической окраской и прочим. То есть, как бы, говорить о том, что это Дима писать не умеет, не приходится, так как предполагается, что это его герои думать и говорить не умеют по-людски. Внешне это выглядит как лоскутное одеяло из трех цветов – так как герои по культурному и социальному багажу группируются в три определённые категории, то и язык их это отражает. Категории следующие – интеллектуалы, которые говорят и думают традиционным для нашей окультуренной, но с претензией на преемственность, прозы средним арифметическим из Платонова, Олеши и Бабеля, затем почвенники, для которых язык сконструирован, натурально, прямо по образцам шолоховской прозы, и некая усредненная категория мещан, коммунистов и попутчиков, которых тут много и которые думают и говорят языком фельетонов Ильфа с Петровым. То есть, внешне все выглядит очень законно – другого народа у меня для вас нет, типа.

Проблема однако, в том, что все мы читали Бахтина, и весь этот диалогизм для мало-мальски осведомленного человека принимает вид баландерских отмазок. Смысл в том, что никакие люди, ни почвеннические, ни канцелярские, ни интеллигентные, не говорят и не думают столь сильно стилистически окрашенным языком, это все изобретения писателей-модернистов, и изобретение довольно скверное. То есть, для каких-то языковых экспериментов оно, может, и годится, но для попытки воссоздания какого-то непротиворечивого и до некоторой степени реалистического целого – нет. Герои Достоевского, на основании которых Бахтин строил свою теорию, говорят и думают на самом деле не слишком отлично друг от друга – их главный диалогизм не в том, как они говорят, а в том, что и как они видят. Димины герои напоминают участников скетча из камеди-клаба: сильно маркированная речь хороша для анекдотов про хохла и сало, но уже на школьных писательских курсах люди посмышленее узнают, что язык – это не только функция от социального опыта, и что художественная деталь хороша лишь тогда, когда она деталь, а не пятно размером с Солнце. Сугубая проблема заключается и в том, что герои Достоевского, как уже сказано, видят кругом себя разные вещи; Димины герои, несмотря на все эти «учебутычить» и «глаголистый», видят все одно и то же. Мир вокруг них состоит из зависти, ненависти, шизофрении и мизогинии (о последнем чуть позже). Это очень узкий и душный мир, и выстраивать в нем проблематику творческого раздвоения очень глупо, так как в таком мире читателю решительно никого не жалко, и то, что кто-то в нем хочет написать роман, а кто-то – трахнуть бабу, совсем не делает этих людей разными. То есть, трудно удивляться тому, что Дима, чей антисоветизм в последнее время принял форму слезливого идефикса, не упустил и тут случая эстетически заклеймить проклятое время, но, к сожалению, идеологическая чувствительность автора редко бывает на пользу тексту.

Сверх всего прочего, трудно игнорировать и тот факт, что за всех своих «диалогических» героев реплики сочиняет все-таки Дима, которому приходится надевать на себя вериги «стилиста» и приниматься за труд стилизации. Основная беда такого труда в том, что, ежели он не предпринят с какой-то безусловно оправданной целью и, что еще важнее – с исключительным слухом – то он так и останется стилизацией, то есть вещью искусственной и не очень искусной. Дима лепит тут эпитет за эпитетом, в которых довольно мало оригинальности – и даже уже не потому, что Дима не очень талантлив, а оттого только, что вычурные слова без какого-то личного к ним внутреннего интимного отношения останутся ровно тем, на что они похожи– а именно вычурными словами; а с отношением у Димы все плохо. Куртуазные маньеристы, среди которых Дима подвизался в начале восхождения к славе, поражали воображение талантом говорить гладкие банальности: но у них это, я так понимаю, было нечто вроде метода. Дима, к сожалению, с тех пор от этого метода так и не отступил. Душевный ли у него это изъян, метаболический или еще что – пес знает, но за всеми его словами очень редко стоит живое чувство. Может быть, потому, что Дима человек словоохотливый. Очень трудно чувствовать каждое написанное слово, когда ты их производишь в день по нескольку десятков тысяч.

Есть, впрочем, и еще кое-какие соображения на предмет означенного бесчувствия. В книге есть совершенно умилительный, немного контрабандой протянутый момент о «писательском зрении», то есть таком, в некотором роде, «системном» зрении, которое моментально видит все то, чего простые смертные не замечают, ежели даже будут приглядываться. Иногда эта идея изложена иронически в силу того, что является бахвальством героев, но довольно часто показывается как бы невзначай, через реакцию третьих лиц и явно с желанием создать некое объективное подтверждение наличия этого дара. Мне много раз приходилось сталкиваться с этим писательским оправданием – так, словно люди, ощущая, что заняты предельно бесполезным трудом, пытаются найти в себе какие-то уникальные таланты, которые могут быть подтверждены объективно и тем способны доказать, будто писатель – это не бездельник, а тоже какой-то уникум вроде факира и женщины-змеи; что у него тоже есть некие «качества», способные поражать воображение здесь и сейчас, а не в перспективе. Это очень нелепая попытка найти твердую почву под собственным существованием, нелепая в первую очередь оттого, что предполагает, будто писательство в принципе нуждается в оправдании, а во-вторых, потому что писательство тут приравнивается к трюкачеству.

Производной этого подхода оказывается и тот факт, что сама техника писательского труда начинает пониматься как некое внешнее, вполне комбинаторного свойства действие. Тут в паре мест есть описание того, как трудится писатель, и если в этом есть хоть какой-то элемент автобиографии, если Дима работает так, как тут описал, то это многое объясняет в первую очередь по поводу самой этой книги. То есть, это такое школьное представление о том, как писатель пашет в поте лица, как он старается наиболее точно отобразить что-то там, как он тупит в потолок в поисках нужного слова, и при этом тупит не просто так, а как бы с какими-то иерархическими изысканиями в собственной голове на предмет того, что одно и другое слово значит и как они между собой стыкуются, а потом пишет, вычоркивает, опять пишет, опять вычоркивает и т.д. Любимое рассуждение людей, преданных этому представлению – о том, что у Пушкина все черновики были измазаны, измараны и обосраны вычеркиваниями; это предоставляется как доказательство какого-то адского труда, то есть тоже призвано служить оправданием тому, что взрослый, физически развитый мужик сидит и перышком чирикает (у Паустовского очень много героев, которые чуть ли не по полу бьются от осознания того, сколь тяжел писательский труд). При этом, например, письмо Чехова, в котором он просит его поздравить, ибо только что написал рассказ без единой помарки, никого отчего-то не интересует, ибо не ложится в схему. Более того, у Камю в «Чуме» есть известный персонаж, который не может сдвинуть книгу с первой строки, все время переставляя в ней слова в поисках совершенства: это, собственно, давно уже подведенный итог подобному шаблонному представлению о труде писателя как о бесконечной перестановке «правильных» слов, и можно было бы сейчас уже не городить нечто подобное.

Равномерное попадание Димой в ловушки шаблонов приводит к тому, что вся книга оказывается набита стереотипами до полной своей предсказуемости. Например, поскольку в тексте все время упоминается как бы ебля, я ждал, дойдет ли дело до маленьких тугих сисек – и, разумеется, дождался, вот они – «…неожиданно маленькие, при широких бедрах, тугие груди, хотелось назвать их титьками и мять долго, больно». Более того, практически любое появление женщины в тексте сопровождается какими-то жеребячьими внутренними монологами присутствующих мужчин, в сети исчерпывающимися фразой «Я бы вдул». Дима вроде человек семейный, непонятно, хули ему не спится. Более того, случайных баб, любви и отношений в тексте так много, и каждый сюжетный поворот в нем непременно приводит к какой-нибудь любви, ебле или хотя бы «пахнущей свежим телом» мимохожей бабце, что возникает ощущение, что Дима ответ-то – зачем пишет человек – для себя знает, и ответ этот - «чтобы телкам присунуть»; но так как Дима не рок-н-рольщик, а большой писатель, и ему признаваться в подобном неприлично, то он и вынужден был сочинить целый роман про демонический писательский труд.

Вообще, ощущение разлитой по книге пошлости присутствует постоянно, причем даже не сразу в силу того, что она тут есть объективно и лезет в глаза, а по той причине только, что тут постоянно встречаются какие-т о прямые и косвенные инвективы в адрес пошлости. Если бы Дима эту тему не топырил и не педалировал, то ему бы, может, многое сошло с рук; но он сам полез на рожон, а тут имеется очень простая закономерность – когда пошлый человек принимается обличать пошлость, то у него ничего, кроме сугубой пошлости, и не выходит. Вот, для примера, внутренний монолог писателя в исполнении Димы – «За спиной-то острить все горазды, а ты поди издай хоть строчку, напиши хоть пьеску. Для себя, в стол… — а в столе небось всего и есть две тыщи для фининспектора, как у Маяка в прощальном письме, очень, кстати, пошленьком, тоже мне самоубийство. Есенин хоть стишки написал, хоть и так себе, а этот вообще — две тыщи…»

Для сравнения можно взять хрестоматийное (и, как я подозреваю, в данном случае послужившее Диме источником вдохновения): «- Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, – стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие...»

Почувствуйте, что называется, разницу.

Впрочем, разбирать все языковые огрехи книги – дело докучливое – она вся написана каким-то не очень наглядным приблизительным языком. Вот, например, сравнение - «Теплицы были похожи на храмы погибшей цивилизации — огромные полупрозрачные конструкции, тесно стоящие, казалось, до самого горизонта». Представьте себе цивилизацию, которая, как бараками, застраивала бы землю рядами храмов. Я бы не удивлялся, что она погибла после этого.

Причем, тут, опять-таки, надо понимать, что огрехи эти берутся не из неталантливости Димы, а из некого куда более глубокого сбоя, который давно уже мешает Диме, при всей его очевидной образованности, говорить вслух что-либо кроме эрудированной банальности. У него в голове сидит каталог фактов, который он пытается выдать за жизнь, снабжая этот каталог эпитетами, назначенными обозначать взволнованность или еще какой аффект. Но изобилие поставленных в ряд фактов выдает только наблюдательность и память, за которыми нет решительно никакого чувства – такое ощущение, что человек пересказывает википедию.
-----------

Что-то тут дофига вышло, в другой раз закончу.

Е. М. Белозерский. Письма из Персии от Баку до Испагани. 1885–86 г. — СПб., 1886.

---

Али Акбар Садеги. Смутное воспоминание. (raweesh).

Нет ничего печальнее персидских городов. Это отчасти происходит от узких улиц, но главная причина, несомненно, архитектура домов: извне это какие–то короба, сделанные из сушенного на солнце кирпича. Через маленькую дверь вы попадаете на открытый двор, в богатых домах обыкновенно с маленьким садиком и бассейном с водой. Сколько я ни видал домов, они обыкновенно одноэтажные; если не считать еще подвального этажа, зир–замин. Корпус самого дома называется ханэ, плоская терраса наверху дома, где летом и в хорошую погоду спят, называется баля–ханэ. Окна дома такой же величины, как и двери, и состоят из маленьких разноцветных стеклышек, обыкновенно грязных. Во всяком доме есть бируни, прежнее диван–ханэ, для приема гостей. Кроме того, есть еще эндерун, женское отделение, собственно гарем, куда посторонний не смеет проникнуть; но бывает, хотя и редко, что хозяин из особого расположения к гостю вводит его туда. Отделение для мужчин — марденэ. Для многочисленной прислуги обыкновенно имеется особое помещение, довольно грязное. В зажиточных домах пол покрыт толстым войлоком, сверх которого посреди комнаты расстилается ковер, не достигающий стен; около стен, где проходят, и около окон, где сидят, обыкновенно стелется пестрая бумажная материя, белое с синим. У знати ковры стелятся во всю комнату. У бедняков глиняный пол ничем не покрывается, а только расстилается небольшой войлок на том месте, где сидят. В караван–сараях на пол стелется иногда какая–то плетенка из соломы, зато войлоков или ковров и в помине нет. Так как персияне сидят поджавши ноги, то очевидно устают; чтобы предупредить эту усталость, они кладут к стене длинные диванные подушки, мутака, набитые обыкновенно хлопком, редко пухом, и опираются на них спиной и левым локтем. Пусто и неуютно кажется в персидских комнатах, потому что нет никакой мебели: ни стола, ни стульев, ни шкафа, ни одного гвоздя, ни одного крючка — хоть шаром покати. Зато в углах комнаты лежат большие свертки; это постели и подушки, свернутые в трубку и лежащие так целый день до ночи, пока снова понадобятся. В стенах комнаты есть только углубления в виде окон, иногда идущие в два ряда, где кладутся разные вещи и ставятся кувшины с водой и большие чашки для воды из поддельного китайского фарфора, фабрикуемого в Лондоне.

Как ни неудобны персидские дома летом, но все же можно жить, ибо жары так велики, что безразлично, где ни лечь, лишь бы было прохладно. Зато зимой совсем другое дело: всюду холодно, всюду сквозит и негде укрыться. Как же согреваются персияне зимой? Не по–нашему. Хотя у них и есть камины в комнатах, но это только для вида; они никогда их не топят по причине крайней дороговизны топлива, зато греются чрезвычайно оригинальным и дешевым способом: в глиняном полу комнаты сделано углубление, куда кладутся раскаленные уголья, над ними ставится нечто вроде стола, так около трех четвертей аршина вышины, на который кладется довольно широкий ковер. Лица, желающие греться, ставят свои ноги к столику и покрывают себя ковром до пояса. Насколько такой способ согревания себя вреден для здоровья, читатели, конечно, могут сами судить.

Чистота дома при таких условиях немыслима: и действительно, пыль и грязь всюду проникают и лежат на всем. Может быть, это также зависит от сравнительно незначительного участия персидской женщины в ведении хозяйства.

День для персиян определяется двумя моментами: восходом и заходом солнца. Поэтому у них выработалась особая формула назначать время для визитов и разных свиданий за «столько–то часов до восхода или до захода солнца». Персияне начинают день очень рано: они обыкновенно встают до восхода солнца и умываются без мыла, только водой: о каких бы то ни было умывальниках они не имеют ни малейшего понятия. Слуга подает воду прямо на руки из глиняного или металлического кувшина с узким горлышком. Затем совершается утренняя молитва намази–собх. В это время скатываются в сверток постели и готовится чай: где–нибудь в углу комнаты стелют небольшую салфетку, ставят на нее поднос, а на поднос самовар. Персияне заимствовали чай, очевидно, от нас, потому что называют чай по–нашему чаем, самовар самоваром и стакан истаканом (и прибавляется потому, что персидское слово не может начинаться двумя согласными). Самовары обыкновенно русской работы из Тулы или Москвы, хотя теперь начинают делать их и в Персии: так, я видел самовары испаганской работы, довольно хорошо сделанные, хотя безобразной формы. Посуда чайная большею частию тоже русская, причем употребляются стаканы удивительно маленьких размеров, так что питье из них даже раздражает русского человека — так они малы. Мне приходилось встречать иностранную подделку под русский фарфор; это я видел по русским надписям с перемешанными русскими буквами, напр. вместо н везде и и наоборот. В богатых и важных домах для чая есть особый слуга, который называется чаидар, по–нашему чаечерпием. Наш московский чай очень ценится персиянами, но обыкновенно употребляется чай, привозимый англичанами через порт Бушир на Персидском заливе, конечно более низкого качества, чем наш. Самовар должен кипеть постоянно, и во все время чаепития чайник должен стоять на самоваре. Сколько мне приходилось видеть, персияне обыкновенно пьют очень крепкий, перекипелый чай, похожий на сусло или на жидкий деготь: в этом случае их вкус сходится с английским. Замечательно, что чай вошел во всеобщее употребление не больше 15—20 лет. До этого в Персии пили черный душистый кофе в маленьких фарфоровых чашечках, называемых фенджанами. Кофе и кальян были единственными развлечениями персиян, к которым они прибегали во всякое время дня и ночи. Теперь же в Персии не умеют больше варить кофе, и я пил его только два раза. Зато чай всюду и сравнительно лучше, чем я ожидал. Как иногда быстро и необъяснимо меняются привычки целого народа, взлелеянные целыми столетиями!

Выпивши стакан или два чаю, персиянин принимается за свое дело или ремесло, или же идет в свою жалкую лавчонку, без которой вообще его трудно представить себе — так велика у них страсть к торговле. В это же время до обеда он устраивает свои домашние дела, или сам побывает там–сям и узнает все новости, или к нему кто зайдет и расскажет их. Человек, имеющий доступ к шаху или наместнику, успеет побывать и там. Так проходит время до обеда, нагар, — между десятью и двенадцатью часами дня. Обед накрывается следующим образом. Посреди комнаты на ковре расстилается цветная бумажная скатерть софра, по краям которой иногда выбиты черной краской изречения из Корана. По числу гостей или лиц на эту скатерть раскладывают огромные лепешки нун, т. е. хлеб, начиная с углов скатерти, чтобы она не сбивалась. Посредине ее ставят две чашки с шербетом, который пьют прекрасно вырезанными деревянными ложками с надписями стихов из любимых поэтов. Около этих чашек ставят поднос с двумя сортами плова (пилава), т. е. просто риса, называемого чловом, и риса с шафраном и бараниной. Из персидской кухни это самое капитальное, самое вкусное, хорошо приготовляемое блюдо. Затем кругом подноса ставятся какие–то безобразно кислые соусы, пресный овечий сыр, пряные травы, из которых астрагон поедается в больших количествах с овечьим сыром, далее — фрукты. Я думаю, читатели не посетуют, если я, кроме плова, назову еще некоторые блюда из приносимого нам обеда из кухни Зеллэ–султана. Ферени из молока, вроде подквашенной сметаны; аши–маз из квашеного молока, кисловатая с зеленью и мукой жидкость, которую персияне называют супом и едят с большим аппетитом; есть еще другой суп, с шафраном и бараниной, очень жирный. К супу прилагается коротенькая фарфоровая ложка, похожая на ноту хвостом вверх или на арабскую букву тау. Дальше галявиат, вроде наших тертых яблоков с сахаром, тестоподобное из муки с медом съедобное, посыпанное в виде разных фигур корицей и, пожалуй, на первый раз вкусное; тархалва то же, что галявиат, только другой формы; куку, крутая яичница из зелени и яиц, очень любимая персиянами, мурабба–зерешт — варенье из барбариса, затем жидкий кипяченый мед, шербет из меда и напиток из разведенного водой квашеного молока или вода с разведенным в ней сахаром. Вообще, персияне в чае и напитках употребляют страшное количество сахару.

Когда все поставлено и приготовлено, один слуга объявляет: «Нагар хазыр аст» (обед готов!), а другой подходит с тонкими и высокими кувшинами в виде металлического вопросительного знака, поставленного на полоскательную чашку с сеткой сверху, вроде нашей металлической песочницы. Если гость очень важен, то он не встает, и ему подносят кувшин, а менее важный встает сам и где–нибудь в стороне моет без мыла правую руку, прижимая несколько раз пальцы к ладони, и обтирает ее о платье или об усы и бороду, проводя ее так, как наши крестьяне, когда они пользуются рукавом вместо носового платка. После этого все становятся на колени, каждый перед своим хлебом, и, присев на пятки и опершись левой рукой на левую ногу, правой рукой начинают есть; для этого каждый своей рукой берет горстями с блюда плов и кладет его к себе на лепешку хлеба, затем запускает пальцы в многочисленные соусы, уставленные вокруг плова, и что поймает, кладет себе тоже на лепешку в плов, все той же рукой мешает это в одну массу, берет ее на правую ладонь, мнет еще пальцами и спускает большим и указательным пальцами в рот, — этого безусловно требует этикет персидской благовоспитанности. Не персиянину, христианину подают отдельно; при этом требуется, чтобы поднос, тарелки и блюда были или металлические, или глиняные, но ни за что не деревянные, ибо в последнем случае они считались бы опоганенными, так как христианская поганость впитывается в дерево, но не пристает к металлу или фарфору. Христианин ни в каком случае не может класть себе с общего блюда сам; иногда, впрочем, бывает, что хозяин, чтобы показать свое уважение и расположение к гостю, своими грязными лапами кладет плов на тарелку, вот и извольте тогда есть! Сохрани Боже брезгливому человеку попасть в Персию.

Еда проходит в совершенной тишине: опять по этикету никто не должен говорить ни слова, и только ужасное чавканье языка и губ да треск челюстей нарушают эту тишину самым неприятным образом.

Обед кончился. Слуги сейчас уносят подносы и снимают софра — скатерть — с пола, затем приносят кальян и подают его самому важному лицу в компании. Лицо берет кальян и начинает предлагать его каждому поодиночке, хотя бы компания состояла из двадцати человек, со словами бисмилля — во имя Божие, т. е. пожалуйста, или захматэ–шома, т. е. к вашим услугам. Это очень важная статья в персидском этикете: хотя предлагающий заранее знает, что никто не посмеет взять от него кальян, но все же предлагает, — такова несокрушимая сила обычая. Иногда посреди компании ставится общий кальян с длинною трубкой, составленной наподобие змеи из кожаных колечек; в таком случае кальян остается неподвижен, а передается только одна трубочка.

После обеда, на сытый желудок, персияне ужасно любят заниматься политикой — или, скорее, политиканствовать, при чем обнаруживают иногда смелые до комизма комбинации и большое невежество в географическом и политическом положении государств, о которых они ведут речь. Насколько я успел заметить, им вообще легче удается представить себе Петербург или особенно Москву, нежели другие европейские столицы. Величие государства измеряется ими его обширностью и народонаселением. После обеда персияне обыкновенно спят, затем опять чай, а за чаем ужин с теми же приемами и подробностями, как и обед.

Как ни болтливы персияне, однако же языком нельзя всего заменить; поэтому у них есть свои развлечения, исключительно после еды, т. е. после обеда или ужина. Кто–нибудь читает нараспев, постоянно покачиваясь взад и вперед, а все другие внимательно слушают и при всяком хорошем стихе или выражении громко выражают свое одобрение или восклицанием: «Ба, ба, ба!», или словами: «Барик алля!», в таком же смысле, как мы иногда говорим: «Ей–богу, хорошо!», или: «Дорост, дорост!» — верно, верно! И эти восклицания повторяются во все время чтения, кстати сказать, ужасно скучного по его убийственной монотонности. Персияне не имеют понятия о музыке и живописи в нашем смысле и смотрят на них не больше как на бесполезную забаву; зато поэзия составляет важнейший отдел в их образовании. Поэтому вовсе не удивительно, что они знают наизусть целые тысячи стихов и декламируют их при всяком удобном и неудобном случае. Поэзия их культ и незаменимое развлечение.

Персиянам приписывают изобретение шахмат, и, представьте себе, я ни разу нигде и никогда не видал, чтобы в них играли, так что я даже вообще заподозреваю их уменье играть в шахматы; зато между ними распространена другая, совершенно неголоволомная игра «дуз», состоящая в следующем. Каждый из играющих, которых должно быть только двое, берет по двенадцати каких–нибудь зерен, положим, бобов, затем на дощечке или кирпичике рисует мелом три один в другом прямоугольника, соединяет их углы и стороны прямыми линиями и начинает расставлять зернышки так, чтобы занять сразу три точки на одной линии, тогда противник всякий раз снимает по зерну у себя. Передвижение этих зерен по линиям и составляет всю игру «дуз». Есть еще какая–то игра шашками, но я забыл ее название. Развлечений в нашем смысле никаких: ни театров, ни балов, ни концертов, ни разнообразных игр молодежи обоего пола. Со стороны шаха, после его возвращения из Европы, была сделана одна попытка иметь постоянный театр, уже даже и выстроенный при дворце в Тегеране, которая, однако, окончилась полным фиаско: духовенство ни под каким видом не хотело согласиться на это развращающее нововведение, заимствованное от неверных фаранги, т. е. европейцев. Но отсутствие театра заменяется у них разыгрываниями в лицах духовной мистерии, представляющей смерть Али, что, конечно, нужно рассматривать как начало театра. Кроме того, на площадях перед толпой поэты декламируют свои стихи или рассказывают с выразительными жестами о национальных персидских героях, или грязные полуголые дервиши перед этой же толпой воспевают в стихах свою черноокую красавицу, хотя ни одна женщина не взглянет на такого урода, и хорошее вино, которого он наверно во всю жизнь свою не видал в глаза и не пробовал. Замечательно, что народ ужасно любит эти сцены, и вообще страстный охотник до тамаша́ — зрелищ. Стоит иностранцу раскрыть рот, и сотни любопытных лиц и открытых ртов уставятся на него. Понятно, что такое любопытство является следствием отсутствия серьезного труда и интересных развлечений.

Говоря о развлечениях, нельзя не упомянуть об охоте, которую персияне любят до самозабвения. Они охотятся обыкновенно верхами на диких коз, ланей и диких ослов; также охотятся и на диких зверей: на тигров, ягуаров, леопардов, но, понятно, не с таким удовольствием, как на первых. Охотники очень любят выставлять напоказ головы от убитых ими животных как несомненные трофеи их искусства охотиться. Так, я помню, у Зеллэ–султана украшены все стены его сада козьими и оленьими рогами. Когда художник, наш спутник, представлялся ему и обратил внимание на это украшение стен, то его высочество с гордостью сказал: «Я не подражаю моему отцу, и что вы здесь видите, убито мной». Понятно, что ружье с каждым днем становится больше и больше достоянием персиян, хотя они употребляют только заряжающиеся с дула. Соколиная охота еще до сих пор очень уважается в Персии. Знатные и богатые лица приручают львов, тигров и леопардов и держат их для развлечения и забавы. Раз мы были поражены, когда среди белого дня к нам привели прекрасного персидского льва, принадлежащего Зеллэ–султану. Лев в Персии вообще делается большой редкостью и не пройдет и двадцати пяти лет, как он совершенно исчезнет. Этот лев был без гривы, с длинным хвостом, который оканчивается черным пучком волос в виде большой кисти; вообще, это был прекрасный экземпляр персидского льва, по величине не уступавший африканскому. Его привели два человека на двух толстых цепях и говорили, что не было примера, чтобы он когда–либо бросался на людей, однако же от его соседства становилось как–то жутко.

Что касается нравов и характера персиян, то они замечательно внимательны и любезны с иностранцами, особенно с европейцами; внушено ли им это уважение или оно само явилось независимо от распоряжений и внушений, я не берусь решить. Кроме того, они замечательно гостеприимны. Впрочем, в стране с такими убийственными путями сообщения и семейною обособленностью нельзя обойтись без гостеприимства: сверни с большой дороги — и, при редкости населения да без знакомых, умрешь с голоду. Без сомнения, религия поддерживает в сильной степени эту черту на Востоке. «Гость — дар Божий», — говорит народ и основывает гостеприимство между прочим на следующем, интересном по своей наивности рассказе.

У одного мужа была ужасно упрямая и злая жена, особенно не любившая гостей, каждый гость был для нее, так сказать, личным врагом. Такое отношение ее к гостям наконец надоело мужу, потому что ни ссоры, ни брань, ни даже побои не помогали. Вот он в отчаянии и обратился к пророку Магомету с просьбой исправить его жену. «Хорошо, — сказал пророк, — убеди ее хоть один раз принять гостей, и я сам приду к тебе в гости». Муж, вернувшись домой, начал уговаривать свою жену так: «Я знаю, что сделал неприятное тебе, пригласивши еще раз гостей, но без этого нельзя обойтись. Ради Бога, не сердись на меня, это в последний раз, — больше я никогда не буду тебя беспокоить». — «Хорошо», — ответила она мужу. Вот на следующий день она видит, что к их дому приближается пророк с четырьмя из своих учеников, а его платье усеяно жемчугом, золотом, серебром и драгоценными каменьями — вообще, блеск и богатство. Пророк остался у них в гостях целый день и наконец ушел. Когда он уходил, то злая жена увидала, что на полах его платья вместо жемчуга, золота, серебра и камней сидели болезни, несчастия и бедствия, т. е. ушли с пророком из ее дома. Тут только она поняла, что значит принимать гостей.

В манере персиян обращаться с гостем есть тысяча приемов, которые легко могут подкупить и обмануть неопытного человека; есть тысяча предложений с их стороны, которые ни под каким видом не нужно принимать, иначе рискуешь непоправимо и навсегда попасть в список абсолютных невежд: напр., никогда не верьте фразам: «Весь дом и все, что есть в нем, к вашим услугам», или: «Располагайте моими лошадьми, как вам угодно», или: «Ваше желание — мое желание» и т. д. в этом роде, и горе гостю, если он согласится хоть на одно из этих предложений: его осудят безусловно. Прибавьте к этому внешнюю деланную вежливость, приторную как солодковый корень, тысячу церемоний с привставаньями и смиренными наклонениями головы на левую сторону груди, миллион вежливых отборных слов, часто лишенных всякого смысла и накиданных одно за другим неизвестно зачем; присоедините к этому аффектированную речь, усыпанную пословицами и цитатами из поэтов, и вы поймете всю тяжесть положения европейца, в первый раз попавшего в эту страну условной лжи. Самое искреннее отчаяние овладевает им при виде всего этого и не оставляет его до тех пор, пока он не покинет страны. Геродот, помнится, говорит, что персияне учат своих детей с пятилетнего возраста трем вещам: ездить верхом, стрелять из лука и говорить правду, из которых теперь осталась первая; вторая уничтожена временем, а в третьей можно положительно сомневаться, что она вообще когда–нибудь существовала. Теперь их дети предоставлены самим себе, совсем заброшены, воспитания никакого, а образование самое жалкое.

У персиян очень развита страсть к речам о высших святых вещах, зато тот же рот способен говорить ужасные вещи. Они делают массу омовений тела в день и совершают еще больше всяких деяний, основанных на обмане, хитрости и фальши. Нет таких святых вещей, из которых персиянин не извлек бы пользы: из религии, из дружбы, из любви — все равно безразлично для него. Где, как не в Персии, можно встретить такую удивительную изворотливость, хитрость, ловкость, мастерски замаскированную ложь и фальшь, рабскую низость характера, самую невероятную лесть и самую грязную распущенность? Ничто меня так не раздражало, как бессмысленная лесть, которую мне приходилось слышать во время моих визитов к некоторым знатным лицам, например: «До сих пор мы жили во тьме, как в тюрьме, вы освещаете нас и наш дом своим присутствием» или: «Самое большое фруктовое дерево одно, без прививки, ничего не стоит, а вложат в него один хорошей сучок (т. е. привьют его) — и оно получает цену. Так же и вы для нас: со времени вашего приезда к нам мы похожи на это дерево» и т. д. тысяча примеров в этом роде. Вот уж про них–то можно сказать, что ложь как кружево плетут, и это не будет метафорой. Все они замечательные актеры и тщеславны до невероятного: каждый персиянин охотно пожертвует всем святым и дорогим, не пожалеет родителей, детей и жены, лишь бы о нем говорили, лишь бы его называли каким–нибудь титулом, ну хоть ханом. Интересно, что народ хорошо знает слабость своих, и когда хочет угодить кому–нибудь, называет его ханом, точь–в–точь как в Германии делают бароном того, кто несколько копеек даст больше на водку.

Не надо забывать, что персияне очень способны, с большой фантазией и феноменальной памятью, так что обыкновенно знают наизусть целые поэмы из своих любимых поэтов, имеют много расположения к искусству, судя по тем образцам их самоучек, которые я видал. Вообще, у них гибкий и отвлеченный ум, любят говорить о добре и зле, и наверно ни у одного народа нет столько хорошо сложенных фраз и выражений о благах и несчастиях мира, о добре и зле, как у них; но это их ни к чему не обязывает. Когда говорят, то ужасно кричат, и неопытный человек подумает, что они готовы драться, хотя между персиянами я никогда не видал драк, зато между адербеджанами — несколько раз. Персияне очень вспыльчивы, хотя этого и не видно извне, судя по их важной и медленной походке и обычной сдержанности с иностранцами и незнакомыми людьми; они скоро меняются в обращении, стоит только измениться обстоятельствам; властолюбивы, сластолюбивы и жадны до наживы, хотя жадность и бережливость нельзя признать одной из основных черт их характера; если они и прячут то, что имеют, то это от власть имущих, которые всегда могут отнять у них все. Храбрость тоже не может считаться в числе их добродетелей. Татары говорят о персах в виде пословицы, что Бог дал им голову (т. е. ум) и глаза (т. е. эстетический вкус), но не дал им сердца (храбрости), и это замечательно верная и меткая характеристика. Вообще говоря, персы беспечны, ленивы и непредприимчивы, вечно надеются на волю Божию, поэтому выражение ин–ша–алла, да будет воля Божия, да поможет Бог, — любимое и единственное их выражение, которое они употребляют в таком бесконечном количестве случаев и с таким оттенком в смысле, что даже невозможно передать его. Считают неприличным жестикулировать в разговоре, ходят мало и медленно, хорошо ездят верхом, редко живут в наемных домах, всегда предпочитают в своих. Есть замечательно оригинальные черты: так, за хорошие известия дают большие подарки или даже все то, что есть при данном лице, которое извещают, напр., что у него родился сын или что приехал давно ожидаемый с дороги. Любят животных, особенно лошадей и кошек, и считают их чистыми, собаку же считают нечистым и поганым животным и, несмотря на это, не мешают ей жить: все улицы и базары обыкновенно кишат ими.

Кажется, можно принять за правило, что если в социальной и политической жизни народа царят насилие, произвол, беззаконность и безнаказанность бюрократизма, то там хитрость, скрытность, плутовство и выискивание всяческих обходов представляют обычное явление. Этим, вероятно, и можно объяснить весь характер персиян; в нем все есть, кроме самоуважения и национальной гордости, без которых, однако, немыслим политически самостоятельный народ.

Слетал в конце декабря в Афины.




Численность населения Афинской агломерации сейчас составляет треть от общего количества жителей Греции, но поскольку живут все эти люди на ограниченной площади, плотность населения здесь в 15 раз выше, чем в среднем по стране, и особой радости это никому не приносит.




Суточный проездной на метро стоит €4 и покрывает почти все станции, за исключением поездов в аэропорт, куда билет обойдется уже в 8 евро.






Турникетов нет, перед входом на платформу стоят компостеры; вроде как существуют контролеры, но они мне ни разу не попадались.




Самая старая ветка — зеленая, открытая всего на шесть лет позже лондонского метро, в 1869 году. Большая ее часть (включая депо) находится на поверхности, из-за чего вагоны бывают покрыты граффити практически полностью:






Эта линия была единственной до 2000 года, когда в связи с Олимпиадой-2004 начали рыть еще две. Часть найденных при строительстве артефактов выставлена прямо в вестибюлях некоторых центральных станций:




Дренажная система, находившаяся когда-то на этом месте:




Метротабло с правилами проезда, погодой и именинниками (Христос во всех вариантах этого имени):




Вся нужная туристу информация типа указателей и названий станций продублирована на английском, за счет этого греческий алфавит вспоминается или учится очень быстро.




Кварталы к северу от пл. Омонии — очень своеобразный район, наполненный в темное время суток бомжами, нищими, проститутками, драгдилерами и другой стремного вида публикой, предпочитающей кожаные куртки и спортивный стиль одежды.




Именно здесь я встретил полицейских, экипированных для «работы» с демонстрантами — со щитами и дубинками, а также противогазами и огнетушителями в подсумках.








Мотополиция:




Вообще мотоциклистов довольно много, но нельзя сказать, что они ездят на чем-то суперсовременном.




Пережитки прошлого — с 2013 года греки вводят новую электронную систему дорожного налога, отказываясь от наклеек под лобовым стеклом:




Афины показались мне довольно грязным городом.






Даже в центральных туристических кварталах стены покрыты граффити в несколько слоев — и это, похоже, никого особо не волнует.




При этом сколь-либо художественных картинок сравнительно мало.












Стенсил:




Надпись на стене Афинской академии наук:




Много продавцов лотерейных билетов — такие вот дядечки наматывают круги вокруг Монастираки и прочих мест скопления народа:




На улицах периодически слышна русская речь; в некоторых киосках даже продают желтую прессу:




Три основных вида местного пива — обычный безвкусный лагер; кроме этого в барах обычно еще наливают импортный Amstel и Heineken — не пивная это страна...




Дедушки играют в нарды:




Негры продают поддельные луивиттоны:




«ЩИНЩИЛА», а также «РЫС»:




Максимальное количество разнообразных почтовых ящиков, встреченных в одном месте (чаще попадались желтые поодиночке):




Почтовый автомат (видел только в аэропорту, но марки можно купить и в киосках):




Уличные музыканты:






Акрополь — скалистый холм высотой около 150 метров, с пологой вершиной размерами примерно 300 на 170 метров (я почему-то представлял его гораздо большим):




Парфенон покрыт лесами и окружен кранами. Несмотря на предпраздничный день (а 24 декабря — сочельник, православные греки почти сто лет назад перешли на новоюлианский календарь, совпадающий пока что с григорианским) бетономешалка мешала бетон, а рабочие усиленно создавали видимость работы.




Эрехтейон — храм, посвященный Афине, Посейдону и афинскому царю Эрехтею:




Кариатиды:




Все, что осталось от Олимпейона — гигантского храма Зевса (для осознания масштаба можно посмотреть на фигуры людей слева). Снизу — арка Адриана:




Руины почему-то привлекают неиллюзорное количество бродячих собак, которые большую часть времени просто дрыхнут на солнце:






Кроме собак в городе много кошек, предпочитающих в основном Плаку с ее многочисленными тавернами, где можно выпросить чего-нибудь съестного у туристов.






Фотогеничное заведение под названием "Brettos", где гонят свой алкоголь кислотной расцветки:




Вид на город с Акрополя:




Ликабеттос (Ликавиттос, Ликавит, Ликабет) — холм высотой около 300 метров, самая высокая точка Афин, на вершине которого стоит церковь Св. Георгия. Туда ведет зигзагообразная дорожка, по которой я потом поднялся:




Виды с холма:








Церковь Капникарея — одна из самых старых в Афинах, датируется примерно серединой XI века:




По центру — Агора, древний центр светской и общественной жизни, гражданского управления и суда, торговли и предпринимательства. Чуть дальше слева — храм Гефеста (449-415 гг до н.э.). Длинное здание справа — стоа, где сейчас находится музей:




Детский горшок VI века до н.э. из музея Агоры:




Смену караула у Могилы Незвестного Солдата на площади Синтагма я наблюдал трижды в разные дни, и успел увидеть как и обычную зимнюю форму (синие кафтаны):




... так и парадную (вышитые жилеты):




Это эвзоны — пехотинцы церемониального подразделения греческой армии численностью всего 120 человек, охраняющие президентский дворец и здание парламента.




Их униформа кажется очень непрактичной и даже смешной, но она скопирована с одежды греческих повстанцев начала XIX века и преисполнена символизма чуть более, чем полностью (400 складочек юбки-фустанеллы это 400 лет османской оккупации, красный цвет — пролитая за свободу греческого народа кровь предков, итд итп).




Я думал, что на ногах у них что-то типа кальсон, а оказалось, что на самом деле это такие чулки на подвязках:




Сержант (в обычной полевой форме) проверяет внешний вид караульных — правильно ли сидит шапочка-фареон, красиво ли свисает ее кисть?




Пара эвзонов стоит в карауле один час (неподвижно, меняя положение каждые 15 минут), трижды за двое суток.




На ютубе полно роликов смены караула.




Убитый Jaguar Mark X (1961-1966). В Британии такие в хорошем состоянии стоят в районе 20-25 тысяч фунтов. Этот, похоже, никому здесь не нужен — «кошечку» с капота кто-то уже оторвал, задние стекла разбиты, на полу мусор, а багажник пытались поджечь :(








В порту Пирей можно наблюдать за паромами самых различных типов и размеров, отправляющимися отсюда на острова Эгейского моря.






Кварталы вокруг порта похожи на большую помойку; ничего интересного.




Вывеска "Диски Кассеты Stereo Hi-Fi" — привет из девяностых:




Остов корабля "Poseidon" недалеко от марины Neo Faliro:




Сходил в Музей кикладского искусства.




Эта культура бронзового века, распространенная в 3-2 тыс до н. э. на архипелаге Киклады в южной части Эгейского моря, оставила после себя некоторое количество вполне современно смотрящихся фигурок.




Попытался попасть 26 декабря в Национальный археологический музей, где недавно открылась отдельная экспозиция, посвященная антикитерскому механизму, но не тут-то было — несмотря на совершенно однозначно указанные на табличке у входа праздничные часы работы, он внезапно оказался закрыт, о чем узнать можно было только из приписки на греческом в самом низу:




Такая же ситуация получилась и с Военным музеем, куда я подъехал чуть позже. А ведь могли бы написать что-нибудь типа "open holidays, closed superholidays" :)




Пришлось ограничиться только отдельными экспонатами, доступными снаружи, типа этих F-84 и F-5A:




Предки R2D2 57-мм бронеповозки Круппа-Шумана образца 1884 года:




Реплика «Дедала» — первого греческого военного самолета (1912):




Цельномраморный Панатинаикос был отстроен во второй половине XIX века на месте старого стадиона. В 1896 году здесь прошли первые современные Олимпийские игры.




Герма — один из четырехгранных двуликих столбов, обозначавших здесь границы беговой дорожки:




Памятная надпись гласит, что здесь сидел Пьер де Кубертен. Интересно, что место это не рядом с главой государства (где сейчас обычно размещают руководство МОК-а), а заметно дальше.




Какая-то китайская съемочная группа:




Вид со стадиона на Ликабеттос:




В общем, от Афин остались смешанные впечатления — с одной стороны тысячи лет истории, с другой — грязь и неухоженность. В Грецию я постараюсь съездить еще раз, но уже на острова Эгейского моря.

Название книги Пеэтера Хельме «В конце украденного времени», выпущенного на русском издательством KITE, напрасно отсылает читателя к Марселю Прусту.

Получить от «маленького романа» такое же эстетическое удовольствие, какое сулит эпопея «В поисках утраченного времени», вряд ли возможно. «В конце украденного времени» – история пылкой любви женатого человека и замужней женщины, взятая, по выражению Жванецкого, целиком из жизни голубей. История имеет несчастливый конец, но при этом лишена какой бы то ни было интриги – о том, что ждать хэппи-энда не стоит, автор извещает нас сразу: «Я вижу их бессонными ночами, когда лежу в кровати после многодневной попойки... или... когда совершенно трезвый, физически здоровый, но с разбитой душой, я жду, когда усну, и думаю о Ней, мечтаю о Ней и ненавижу Ее...» «Их» – это нерожденных детей, конечно. Какой тут хэппи-энд, мужики!

Оназм крепчал

Собственно, можно и не читать. Диагноз поставлен, анамнез предсказуем. Перед нами – типичное сочинение в жанре, который российский фантаст Леонид Каганов едко назвал «оназм»: «Для создания образа героини необходимо одно лишь упоминание пола – Она. Это дает исчерпывающую характеристику персонажу, а все остальные параметры читатель должен автоматически достроить по максимуму... Чем занимается Она в рассказе? Занятие у Нее одно – Она бросает Г (героя)... Нередко бросание происходит в самом рассказе, но чаще это произошло в прошлом, а рассказ посвящен описанию уныния Г».

Ровно это мы и наблюдаем, так сказать, в конце украденного времени: герой бесконечно унывает, вспоминает, а также философствует – в воспоминания то и дело вторгаются выделенные курсивом размышлизмы о том, что «невозможно в полной мере познать время». Причем время герой познает зачем-то посредством толковых словарей – надо думать, сказывается профдеформация (по сюжету он изучал философию в Германии). Остальное – сплошной, по Каганову, оназм и еёзм.

Увы и ах, все то же самое мог бы написать любой человек, переживший несчастную, но очень сильную влюбленность. Типа: «Мною завладела Она, и хоть в тот миг я и не думал об этом, завладела навсегда... Я хотел сидеть там, смотреть Ей в глаза, разглядывать Ее лицо, шею, руки, любоваться кончиками Ее пальцев и внимать словам, слетавшим с Ее губ». Или (ста страницами позднее): «Я вообще не мог спокойно сидеть на месте и постоянно дотрагивался до Нее, целовал, обнимал, ласкал и хотел Ее всегда и везде». И так – много-много тысяч знаков.

Пугая и обескураживая

Если бы книга «В конце украденного времени» была написана изобретательнее, она могла бы стать эталоном оназма, но это место уже занято «Историей любви» Эрика Сигала. После него сказать новое слово в этом жанре, не скатываясь в пошлость, можно, только если удариться в постмодернизм – взять хоть рассказ Пелевина «Ника», где в последнем предложении Она оказывается кошкой. Но история «убогого мужчинки, неспособного управлять собственной жизнью» (лирический герой местами самокритичен) не тянет даже на реализм.

Самое жуткое, что в романе почти ничего не происходит. Главные герои даны пунктирно, прочие не даны совсем. Конфликт (узнав, что Она богата, герой заистериковал) не стоит того, чтобы тратить на него древесину. Описания унылы, любой шаг в сторону поневоле пробивает на хи-хи: «Мы не сомневались ни секунды – да и сейчас я не сомневаюсь ни секунды – что игра стоила свеч. Во имя карих глаз, чарующей улыбки, безупречных зубов и всего-всего-всего, что можно и нельзя было выразить словами...» Поневоле начнешь сочувствовать людям с упречными зубами – в их случае игра свеч, видимо, не стоит.

Несмотря на объем (160 страничек) и гладкопись перевода Марии Эйнман, отражающую, надо думать, стиль самого Хельме, текст заставляет зевать и не оставляет на поверхности сознания никаких следов. Нельзя ждать большего от банальностей вроде: «Отношения двух людей развиваются от одной вершины к другой, словно морские волны, а между гребнями остаются участки тишины и спокойствия. Наверняка есть место, где угасает последняя волна, и до горизонта простирается безукоризненно ровная водная гладь, пугая и обескураживая своими размерами и тишиной». Роман и естиь такая пугающая и обескураживающая гладь. Зачем понадобилось переводить на русский именно эту книгу и кто вернет читателям украденное время – непонятно.

Одна дама в маршрутке села рядом, на колени к себе усадила мальчика лет восьми, а ко мне внезапно поставила сумку, потеснив мой рюкзак. Вопросительно глянула, и я, не снимая наушников, кивнула.
Мы ехали по темным горбатым дорогам, я почти засыпала под долгую, как зима, песню. Наконец она кончилась, и этот краткий миг тишины выпал на момент, когда дама сказала нависающему над ней мужчине:
- Я забыла! Нам же сегодня зарплату выдали.
И торопливо убрала сумку с моих колен.

А сотрудник Женя как-то рассказывал один случай. Пассажирка, которой в маршрутке досталось сиденье, вызвалась подержать на коленях пакет незнакомой девушки, что ехала стоя. Девушка с радостью согласилась.
- Тяжелого набрала? - спросила пассажирка, развернула пакет и принялась изучать содержимое.
Любознательная добродетель.

* * *

- Как ваш поход в кино? Вам понравился "Хоббит"?
- Великолепная экранизация! Такая гнетущая атмосфера, постоянное напряжение. И до самого конца неясно, кто убийца! Говорухин - чудесный режиссер.
- Стебешься?
- Нет, просто пришли в кино, увидели, что на "Хоббита" не осталось нормальных мест, купили попкорна и пошли домой смотреть "Десять негритят".
А еще считаю удачной экранизацию "Парфюмера". Теплый воздух, сосны, иголки под ладонями, среди веток мелькает беличий хвост. И солнце ползает по траве наперегонки с муравьями.

* * *

Видела недавно рекламный щит одной частной школы. Там озорные детишки летят на метлах. Должно быть, намек на волшебное заведение, где учился Гарри Поттер. Но мама, которая в девяностые преподавала в этой частной школе, наверняка бы интерпретировала детей на метлах буквально. Еще и родителей бы дорисовала в ступах.
Однажды к ней на уроки привели трехлетнего внука какого-то важного чиновника.
- Как тебя зовут? - спросила мама.
- Павел Иванович, - ответил мальчик.
- А как тебя называют дома? - уточнила мама, надеясь услышать менее официальное наименование.
- Говно, - ответил мальчик.

* * *

Бабуля не расист, но негры не соответствуют ее эстетическим идеалам. Однако для Эдди Мерфи она сделала исключение. В этот приезд залпом посмотрела серию фильмов, где он в главной роли. Смеялась шуткам, хвалила черты лица и стать, умилялась гримасам, называла "моя ласточка".
Раньше такого удостаивался только лейтенант Коломбо.

В одном фильме Эдди Мерфи сидит на стадионе рядом с раскованной девушкой. На коленях у него куртка, под которую вдруг ныряет рука девушки.
- Зачем это она? - спрашивала бабуля.
- Ты как будто вчера родилась! - со смехом сказала мама. - Ну зачем она может туда полезть?
- Хочет обворовать? - ужаснулась бабуля.

* * *

Собака Чип все больше стареет. Вышагивает на жестких несгибаемых ногах-ходулях. Подолгу смотрит в раскрытый шкаф, будто там крутят диафильмы. Пьет аспаркам и пумпан, бессменный набор пенсионера.
Мама грустит. Я утешаю: старость у него золотая, всем бы так.
Когда Чип не успевает добежать до ближайшего дерева, пожилые соседки сопереживают: "Я его так понимаю!"
Бабуля удивляется тому, как одинаково старятся люди и звери.
- Бродит бесцельно по дому, - говорит она, - а потом остановится и смотрит, будто забыл, зачем и куда шел. Настоящий старичок!

К старости бабуля относится как к хулигану, которого надо воспитывать и укрощать.
- Интересно, что с каждым годом возраст все больше дает о себе знать. В прошлом году я могла доставать вещи из-за спины, не оборачиваясь, а в этом уже не могу. Так я включила это движение в зарядку. Теперь разрабатываю прежнюю гибкость.
Через пару недель ей восемьдесят один. А у Чипа в феврале юбилей: пятнадцать лет.

* * *

Дни одинаковые, серебряные и скользкие, как чешуя. Вчера я упала жопой в лужу, сегодня в аптеке вместе с мелочью забрала тарелочку для сдачи. А в спам пришло письмо с темой "Семь распространенных ошибок, совершаемых при увеличении члена". Я думала, ошибка бывает только одна и заключается в последних двух словах.

Снимал через иллюминатор заляпанный снаружи и внутри, так что не взыщите.
27 августа 2012, Чукотка



Тут всё как в учебнике, все склоновые процессы как на ладони.
После ледниковой движухи в Европейской части России - тоже везде такие же полосы, только трава и лес делают их незаметными. А тут всё голо...
Внизу полосы - это те самые "оленьи тропы".










"Языки"
Языки тут - рыхлый грунт, который немного подразрушился и преобразовался всякими лишайниками. (лишайники тут везде, даже на сером) От этого образовалось что-то типа почвенного слоя, где произрастает мох, вересковые и пр. тундровая растительность. А так как склон крутоватый, то дождиками всё это потихоньку смывает.
Если бы можно было поставить фотоаппарат на интервальную съёмку, чтобы по кадру в год делал, то за последние лет так десять тысяч - интересно бы получилось. Надо наверное начать снимать...






"рябь на песке"
Это уже другой рисунок.
Похоже на конвективные ячейки на поверхности Солнца. Подозреваю, что так с высоты бугры пучения выглядят (мерзлота бугорками пучится.


Похоже на эмульсию масла и воды, стекающую по стенке стеклянного стакана.
То же бы интересно бы было по кадру в год делать с такой высоты и посмотреть через тысячи лет на видео составленное из этих снимков....


Тут можно увидеть след вездехода.




"капли ртути"
Какие-то совершенно невообразимые каплеобразные образования со светлой каймой. Очень похоже на расплавленный металл.


На самом деле это тоже от мерзлоты всё. Тут хорошо видно, как равномерная поверхность разбивается на многогранники, которые впоследствии дробятся на ещё более мелкие образования.
Наверное после такого измельчения "капли ртути" становятся "рябью на песке".


А это всё вместе.


Меандры, начинают появляться деревья.
Снизу всё это предстаёт чередой болот, а сверху видны все эти старые русла, в том числе уже заросшие.






"Иероглифы"
А также "чёрные ресницы"




Мелкие осенние лиственницы - как седая щетина на плохо побритой щеке.


Бараньи лбы, горки.


Горки, осень.
Скоро зима.

Gif your butt (!) over to Animal Gifs for MOAR cyoot and funneh on loop!

Submitted by: Unknown

Tagged: gif , rodent , walk , pet , weave , mouse Share on Facebook

Nirit Levav Packer is a fashion designer-turned-artist who has recently found success creating whimsical sculptures. After spending time learning metal cutting and welding at her father's workshop, she now works primarily with recycled metals to create work in honor of her favorite animal, the dog.

Click here to see more of Nirit's PAWesome work!

LoL by: Unknown (via Inhabitat)

Tagged: dogs , bicycle , art , sculpture , chains , bike Share on Facebook

Две барышни в Ашане выбирают водяной фильтр:
"- Смотри, есть для жёсткой воды, может нам такой взять?
- Это же для льда, а надо для обычной воды, жидкой!"

Last month a team of Japanese researchers announced that they had recorded live footage for the first time of a giant squid in its natural habitat, and today that footage has been released! Click here and scroll down for the video!

The researchers dove down to the watery, nightmarish depths of the Pacific in a cramped three-man submarine and lured the squid into the open with bait. The team then pursued the squid for about 270 meters, capturing footage of the (relatively small) three meter squid as it lazily cruised along. Museum researcher Tsunemi Kubodera described the giant squid as "shining and beautiful." Yours truly described the giant squid as "a Lovecraftian nightmare, but probably okay with some olive oil and garlic."

The expedition was partly funded by The Discovery Channel, and a documentary about the researchers' findings will air January 27. In the meantime we'll be doing our best to continue our excellent track record of 'Not Going In the Ocean'.

LoL by: Unknown (via Geekosystem)

Tagged: news , squid , ocean , film , giant squid Share on Facebook